Слов нет. Да и вряд ли они нужны. Мы уже сказали самое важное. И, наверное, действительно хорошо, что отец умер так. Счастливый и успокоенный. Лучшего случая могло действительно не представиться. Если, конечно, применительно к смерти вообще можно говорить о чем-то таком.

Наши пальцы с Матиасом переплетаются. И следующие сутки кажется, что они так и продолжают сплетаться, даже когда мы занимаемся каждый своим делом. Незримым присутствием я ощущаю его рядом с собой.

– Поешьте, Марта. Вам нужны силы.

Та скользит растерянным взглядом по тарелке, на которую я как могла красиво выложила остатки вчерашнего пиршества. Матиас, который с утра мотался по делам, делает то же самое. Его я пыталась накормить первым. Он к еде не притронулся. Но я почувствовала исходящую от него благодарность.

– Ничего у меня от него не осталось. Ни-че-го. Он так мечтал о детях. – Марта начинает раскачиваться на своем стуле. – Потом, – прикладывает салфетку к глазам, – что мы при помощи вас соединимся во внуках… Такой счастливый ходил. Говорил, ну что, Март, нагнули мы судьбу, да? Переиграли. – Мы с Матиасом переглядываемся. Боль перетекает, словно мы – сообщающиеся сосуды. И тоска. – А нет. И тут не вышло. Проклятые мы с ним, что ли? Ничего… Ничего не осталось.

Проходя мимо, непроизвольно провожу по поникшей ссутуленной спине. Я от этой женщины ничего хорошего не видела, но сейчас мне ее очень жалко.

– У вас есть сын.

Марта досадливо фыркает. Будто это, черт его дери, ничего не стоит! Нет, я могу понять любовь к мужику, но как она может быть больше любви к ребенку – не понимаю. Неудивительно, что Матиас… такой. И что он так тянулся к отцу, тоже неудивительно. Мы с ним оба недолюблены. Я по понятным причинам, а он… совершенно необъяснимо. Ведь, на первый взгляд, все у него вроде было. Все, кроме того, что на самом деле важно любому ребенку.

– Пойду, подышу воздухом.

Шаркая ногами, Марта выходит из столовой. К ней присоединяется Джек.

– Смотрю на твою мать, и знаешь что думаю? Может, даже хорошо, что я своей не знала. Не каждой женщине это все же дано.

– Жалеешь меня?

– Нет! Просто не понимаю, как такое возможно. Был бы у меня сын вроде тебя, так я бы им знаешь как гордилась? – в запале говорю я. Матиас поднимает на меня мертвый взгляд, и мне кажется, что на секунду в нем проступает что-то живое.

– Почту за комплимент.

– Именно так и сделай! Ты хороший, Матиас. Отец тобой страшно гордился. Все время мне про тебя рассказывал. И это тогда, когда я верила, что ты тот еще гад!

– И что… – Матиас облизывает губы. – Что он говорил?

– Что лучшего сына он не мог пожелать, вот что.

Широкие плечи Матиаса конвульсивно дергаются. Он кивает, отставляет тарелку и пулей проносится прочь. Смотрю ему вслед, и сердце заходится. Что я такого сказала? Отец вроде был не из тех сухарей, от которых похвалы не дождешься. Ничего нового Матиас от меня не услышал. Может, он переживает насчет того, что ему уж никогда не услышать этих слов от папы?

И мне никогда не услышать.

Его боль подстегивает мою, усиливая ее стократно.

Выхожу следом, но натыкаюсь на примчавшуюся Марианну. Ну что ж. Она невеста. Кому как не ей его утешать?

В день похорон тоска достигает своего апогея. Мне плохо в толпе, меня тошнит от запаха ладана и венков. А еще я не могу отделаться от ощущения, что на меня неотрывно пялится женщина из церковного хора, который приехал вместе со священником на отпевание.

– Ань, вот, заплати им, мне надо отойти. Справишься?

Часто-часто киваю. На Матиаса страшно смотреть. Глаза ввалились, черты лица заострились. Я как во сне преодолеваю шаг, что нас разделяет, и крепко-крепко его обнимаю.

– Держись, братишка. Ты только держись, хорошо?

Отступаю резко, чтобы прилипшая к нему Марианна не подумала ничего такого, и плетусь к поджидающему меня церковнику. Отдаю деньги, что мне вручил Мат, вполуха выслушиваю наставления. Что там на девять дней, что на сорок делать. И снова чувствую, что на меня смотрят. Нет, это просто бестактно! Оборачиваюсь к женщине и, сощурившись, интересуюсь:

– Мы знакомы?

– Н-нет, – лепечет она, – то есть… – накрывает губы дрожащими пальцами. – Ты на нее похожа.

– На кого? – продолжаю допрос, наступая.

– На свою мать.

В ушах начинает реветь. Хотя, конечно, скорее всего, это просто ошибка. И тетенька что-то путает.

– Я не знаю своей матери. Вы заблуждаетесь.

– Значит, он вам не сказал… Ну и правильно. Правильно. Я пойду.

– Стоп! Не сказал чего? – я хватаю незнакомку за руку, не давая сбежать. Сердце грохочет как ненормальное. Откуда только силы берутся? – Говорите! Говорите, раз начали.