Шрифт:
Такси трижды сбивалось с пути, но наконец остановилось у большого и высокого серого здания. Над морем котелков Белла прочитала надпись «Братья Энрикесы».
— Эврика! — крикнула она, выскочив из машины и вбежав через парадные двери в здание.
Красивая рыжеволосая секретарша посмотрела на нее с ужасом.
— Вы кого-то ищете? — спросила она, приходя в себя.
— Только Ласло Энрикеса, — ответила Белла, одергивая намокший подол.
— У вас назначена встреча?
— Нет, но мне страшно важно его увидеть, — Белла старалась не выдать голосом нарастающего отчаяния.
Секретарша, впервые уловив испарения джина, скользнула своими холодными голубыми глазами по животу Беллы.
— Ах, черт возьми, я не беременна, и ни капли — если вы это имели в виду.
Из лифта вышел мужчина в униформе швейцара. Секретарша кивнула ему.
— Эта… м-м-м… особа настаивает на том, что ей надо видеть мистера Ласло.
Швейцар посмотрел на Беллу и заволновался. — Господи, это же мисс Паркинсон, не так ли?
— Да, да. Мне надо его видеть, вы не можете меня выставить, — голос ее истерически зазвенел.
Вдруг открылась соседняя дверь, и из нее вышел краснолицый мужчина, который сказал:
— Ты можешь прекратить эти пререкания, Хейвуд?
— Сэр, это мисс Паркинсон, — сказал швейцар.
Белла кинулась к краснолицему и, потеряв самообладание, всхлипнула:
— Пожалуйста, пожалуйста. Мне надо видеть Ласло. Вы должны мне помочь.
Потом сквозь сигаретный дым она увидела за его плечом в глубине помещения длинный полированный стол и два ряда розовых, почтенного вида лиц, а в конце одно — бледное. Сердце едва не выпрыгнуло у нее из груди. Это был Ласло.
— Белла, — загремел он, вставая и направляясь к ней. — Где тебя носило? Тебя половина Лондона ищет.
— Я уехала в Йоркшир, но там лил дождь, и я вернулась..
Она почувствовала слабость и пошатнулась. Ласло поддержал ее.
— Ты пьяна, — сказал он обвинительным тоном.
— Ужасно, ужасно пьяна и ужасно, ужасно тебя люблю, — пробормотала она и упала ему на руки.
Глава двадцать шестая
Первое, что она увидела проснувшись, были ярко-алые обои. Она вздрогнула, зажмурилась и снова открыла глаза, увидела строй щеток для волос и ряды костюмов в гардеробе. Ни у кого в мире не было столько костюмов. Она снова в старой квартире Ласло.
Поднявшись с постели и чувствуя слабость, она встала на ворсистый ковер. На ней была черная пижама, чересчур для нее большая. Она поспешила в гостиную. Ласло сидел в кресле, потягивая шампанское, и смотрел по телевизору скачки. Он посмотрел на нее и улыбнулся.
— Я чувствую себя отвратительно, — сказала она и смущенно замялась.
Он встал, заглушил звук телевизора и что-то налил ей в стакан.
— О, я ничего не могу пить.
— Помолчи и выпей.
Она послушалась, а потом, пробормотав, что ей надо почистить зубы, бросилась в ванную.
Когда боль в голове немного утихла, она стала вспоминать, что произошло вчера. Вернувшись в гостиную, она тихо сказала:
— Мне очень жаль.
— О чем это ты?
Так вломиться к тебе в кабинет… Я сделала что-нибудь ужасное?
— Ты перед всем советом директоров объявила о своей страстной любви ко мне, а потом погасла как свечка.
— О, Боже! Они были шокированы?
— Онемели от удивления. Со времени перехода на метрическую систему такого потрясения они не переживали.
— А п-п-потом что было?
— Потом я привез тебя сюда.
— Который теперь час? — пробормотала она.
— Минут десять четвертого. Я как раз собирался смотреть забег в три пятнадцать.
— Мне очень жаль, что я оказалась в твоей постели и… все прочее. А куда делась моя одежда? Я имею в виду, мы с тобой?.. — она сделалась пунцовой. — Ну, мы с тобой?..
— Нет. Ты была мертва для всего света, а у меня никогда не было склонности к некрофилии.
Он уже над ней смеялся.
— Я этого не перенесу, — удрученно проговорила она, шаркая по ковру. — Я не собиралась так скверно себя вести или влюбляться в тебя. Это совершенно не входило в мои планы. Особенно, когда ты, наверняка, только и думал, как от меня избавиться и поскорее укатить в Париж на свидание с Ангорой. Вся моя любовь и все надежды — все это оказалось бредом собачьим.
Ласло расхохотался.
— Белла, дорогая, тебе надо отучиться заглядывать в чужие письма. Это было письмо Ангоры ко мне, а не мое к ней.