Внутри оказалось вполне уютно, нельзя было стоять, потолок был слишком низким. Они поели, забавно раскачиваясь, когда фургон поворачивал. Ю-ли много смеялась, на время забыв про усталость. В спальники Беджан положил чистые пижамы, мягкие, из толстой приятной ткани. Ю-ли прижала пижаму к лицу и долго дышала, чувствуя запахи лета, вкус цветов и щебет птиц. Лиз ощутила запах вишни и начавшей цвет яблони. Они переоделись, Лиз сложила чадру, больно коловшую тело. Ю-ли отшвырнула свое платье и косынку, с ненавистью смотря на грубую ткань. Отец Ю-ли назначил ей послушание, заставляя ходить полностью закрытой, в платье и платке из грубой плохо обработанной ткани, ужасно коловшей кожу, до тошноты жаркой, не разрешая расстегнуть ни одной пуговицы на впивавшемся в шею и подбородок воротнике. Они легли и, взявшись за руки, уснули.

Фургон выехал на шоссе, оставляя позади цветущие сады и стеклянные башни.

Город уплывал в вечернем мареве, оставляя в жадных объятьях все богатства первого круга, пронизанные жаждой большей власти и страхом перед неизбежным падением. Робот шел на большой скорости, шоссе двигалось в заданном ритме, просчитанном алгоритмом. Это была иная жизнь, незнакомая жителям первого круга, просыпавшаяся под вечер и стихавшая ранним утром. Сотни машин развозили заказы по домам и ресторанам, забирая с собой мусор и другие отходы. В фургонах и рефрижераторах ехали грузчики, жители третьего круга, работа грузчиком и мусорщиком считалась престижной, и рабочие четвертого круга не допускались. Исключением были строительные работы или серьезные аварии в канализационных коллекторах и приемных станциях, когда из-под земли вырывалось человеческое нутро, измазывая яркий блестящий облик города.

На браслет Беджана пришло уведомление, что он слишком близко находится от зоны отчуждения, где располагались склады и мусоросборники, рядом с которыми сиротливо ютились общежития вахтовиков из третьего круга. Нахождение столь высокого лица в таком месте должно вызвать обеспокоенность всевидящего ока, о чем будет составлен отчет в министерство. Беджан знал, что до разбирательства у него остается не более тридцати шести часов, по истечении которых его объявят в розыск и найдут, если он не вернется в город.

– Я вот часто думаю, почему все так, – глухо произнес полицейский. Беджан настороженно кивнул на камеру в салоне. – А, не беспокойтесь. Эта камера почти слепа, а микрофоны давно требуют замены. Вы же знаете, как все происходит, верно? Ну, вот так и есть: подали заявку, набирается объем, а потом делают ремонт. Пока все заявки суммируют, потом тендер, а в итоге полгода ездит так. Иногда присылают следователей с технарями, ищут намеренную порчу – тоже время уходит, а техника она же как человек, вроде одинаковые, а каждая камера со своим характером. У одной старая прошивка, другая дефектная с завода, а ремонта нет и нет.

– Да, я понимаю, о чем вы, – улыбнулся Беджан. Он до сих пор не понимал, почему доверился этому человеку. Полицейский, не задумываясь, расписал всю схему побега и доставил двойника – уже этого хватало, чтобы Беджана арестовали, но он на свободе, и не было ощущения, что его втянули в сложную и запутанную игру. Беджан умел видеть это в самых малых морщинах у глаз или в несвоевременном и глупом смешке, без сомнения отказываясь от предложений теневых сановников в министерстве, где шла бесконечная игра на выбывание.

– И что надумали? Какое ваше мнение?

– Простое, другого и быть не может, – полицейский тяжело вздохнул и долго всматривался в проекцию на лобовом стекле камеры заднего вида, город скрылся, осталась лишь закатная пелена, похожая на вспенившуюся кровь из аорты. Кровь густела, пена превращалась во что-то твердое, багровое, сжирающее пространство, медленно следуя за ними.

– Вот чувствуете, какой здесь воздух?

– Нет, ничего не чувствую, – Беджан открыл окно, впуская поток жаркого воздуха. Стало трудно дышать, легкие требовали больше, заставляя глубоко дышать.

– Тяжело дышать, кислорода мало. А так больше ничего не чувствую.

– Вот и я не чувствую, – кивнул полицейский. Беджан закрыл окно, и система вентиляции салона заработала с удвоенной силой, нагнетая холодный густой воздух. – Нет запахов. Я не про вонь города, такой характерный запах из духов и выхлопа ресторанов.

– А еще запах нагретого стекла и железа, – добавил Беджан.

– Вот-вот, и я об этом. В городе только в парке можно почувствовать жизнь, а вокруг совершенно пустой воздух. И мы пустые внутри.

– Так зачем это нужно?

– А чтобы молчали и были согласными со всем. Я так это вижу.

Беджан задумался. Такие разговоры вели по вечерам мать и отец, думая, что он не спит, и тогда он не понимал, о чем они говорят – он же живой, и они живые.

– Человек стал функцией или инструментом ее выполнения. На самом деле в этом и есть издевка эволюции. Человечество всю свою историю хотело возглавить этот процесс, и сейчас мы находимся в его высшей точке. Но есть куда расти, а потом неизбежен спад. И это понимают правители, искусственно затягивая рост, консервируя общество, а для этого человека надо превратить в функцию. Вы не задумывались о том, что у роботов больше свобод в принятии решений, чем у нас?