Настал черед фыркнуть Маку.

– И не считайте меня слюнявым олухом. Сами знаете: я рос на ферме, у отца постоянно жили охотничьи собаки. Разок-другой мои кинологические познания пошли на пользу делу - не позабыли? И подними хоть какая-нибудь сволочь руку на моего любимца - Бультман показался бы мягкосердечным субъектом, честное слово.

Я перевел дух.

– Никогда не поймете, сэр... Однажды вы говорили, что росли в семье, где собак боялись и гнали прочь; потому и уделяете столько внимания подготовке агентов, способных заколоть или задушить караульного пса...

– Кто-то из великих, - сухо сказал Мак, - утверждал, будто человек, ненавидящий собачью породу, не может быть совершенно плох... Немного преувеличено, а все же здравое зерно в этом изречении присутствует.

Н-да...

– Слова Филдса, - подтвердил я.
– Но тогда уж цитируйте полностью, без цензурных сокращений: "человек, ненавидящий собак и детей, не бывает всецело плохим".

Пропустив мой филологический экскурс мимо ушей, командир произнес:

– Вы не вправе отвергать задание лишь оттого, что речь идет о родственной душе.

Я безмолвствовал.

– И вам не собаку надлежит уничтожить, а крайне опасного двуногого противника...

– Одноногого, сэр. Калеку, добровольно ушедшего на покой и переставшего представлять какую-либо опасность для окружающих. Рассудите здраво! Бультман тихо мирно жил на борту своей яхты, скорлупки длиною в тридцать два фута; плавал по Карибскому морю, причаливал там и сям; сходил на берег и не причинял вреда никому - ибо, в отличие от гобернадорских межеумков, знал: ненароком и на зловредную личность наскочить можно. Единственным другом немца была старая овчарка! И вот Бультмана застиг сильнейший ураган, изрядно потрепал, вынудил укрыться в гавани Пуэрто-дель-Соль; а гавань принадлежит, к несчастью, народу, позавчера получившему свою вшивую независимость, и пыжащемуся, точно голубь-сизарь, который на горлинку взгромоздиться намерен! Ублюдки панически боятся бешенства - кстати, на острове о нем испокон веку не слыхивали, - а посему не допускают в гобернадорские пределы никаких собак, - ни домашних, ни бесхозных.

– Правильно делают, - кивнул Мак.

– Но существует, между прочим, древний обычай: давать потерпевшим бедствие мореходам доброжелательный приют!

– Согласен. И все же, лишь оттого, что наглый чиновник превысил полномочия...

– Мы не знаем, сэр, какими полномочиями наделило мерзавца тамошнее правительство. Зато известно: в цивилизованных странах существует разумный обычай помещать животное под врачебный надзор - и только. Но нет, на острове Гобернадор подобные тонкости не в чести! Поганцы даже не предложили Бультману забрать собаку и проваливать восвояси. Они просто сволокли несчастную старушку на пристань и застрелили прямо под носом у хозяина!

Я захлебнулся от злости и выдержал невольную паузу.

– А Герман Генрих Бультман, сэр, явил невообразимое хладнокровие, и просто процедил: si, senor, рог favor, senor. И уплыл, и никого не ухлопал! И я могу с уверенностью сказать, почему. Он хочет покарать не только скотину, орудовавшую кольтом, или парабеллумом, или чем там еще - а всю мразь, ответственную за то, что подобные гадины допускаются к таможенной службе! Гобернадорские власти неожиданно придали жизни Бультмана смысл и цель. Немец попросту применит опыт и навыки, полученные за много лет наемной службы. И раздавит существующий режим, точно жука навозного.

Спустя мгновение Мак произнес:

– Я не оправдываю таможенного произвола. Но смерть животного не должна влечь за собою кровавые перевороты!

Я вздохнул.

– Разумеется! "Это же всего-навсего собака шелудивая"... Но Бультман отнюдь не за собаку мстить вознамерился, будьте уверены, сэр. Немец не за старую суку расквитаться хочет - ей так либо иначе предстояло вскоре умереть.

– Чего же он добивается?
– озадаченно спросил Мак.

– Отстаивает свое священное право иметь собаку и дать овчарке спокойно скончаться в урочный, природой предопределенный час, положив голову на колени хозяину.

– Весьма трогательно, Эрик, но тем не менее...

– За Бультманом, сэр, я не отправлюсь. Не хочу сказать, будто одобряю избранный им образ действий. Как вы справедливо подметили, речь идет о простом домашнем животном, и за гибель овчарки не должны платить головами сотни человеческих существ... Но повторяю: на месте Бультмана я, вероятно, поступил бы еще беспощадней. Как же прикажете выслеживать этого человека? Я на Дальнем Западе вырос, и еще в детстве накрепко усвоил: обидишь чужую лошадь или собаку - пеняй на себя. Пора бы всему человечеству понять это; и, если Бультман собирается преподать островитянам предметный урок хорошего обращения с меньшими братьями, препятствовать не хочу.

Мак начал зеленеть от злости.

– Угодно потребовать моей отставки, сэр?

Мак не проронил ни звука.

– Молчание - знак согласия. Надлежащее прошение очутится на вашем столе, как только будет напечатано одной из барышень-машинисток...

Я потрошил и натирал крупной солью подстреленного селезня, когда отрывисто взвыл автомобильный клаксон и подкатил грузовичок Берта Хэпгуда. Остановившись на ферме Берти, я решил проводить свободное время в охотничьих забавах: и отдых отличный, и жаркое на ужин обеспечено.