Что-то меня не очень тянуло на ту сторону, в голове мелькали какие-то не слишком приятные воспоминания, связанные с историей этой страны, но сколько бы я не силился что-то вспомнить, ничего не выходило. Попытка прояснить это у местных жителей Коста-Рики, натыкалась на глухую стену. Либо, никто не хотел со мною этим делиться, подозревая меня в чем-то нехорошем, либо люди просто не желали совать свой нос, в чужие проблемы. И похоже это именно второй случай, потому что сколько бы я не прислушивался к местным разговорам, где-то в харчевнях, барах, просто на завалинке у дома, чаще всего обсуждали будущий урожай, и сравнивали его с предыдущим. Иногда говорили об очередном повышении цен, на какие-то продукты или запчасти, но о том, что обсуждают то, что происходит в мире, или даже в соседнем городке, я не слышал.

Что интересно, хотя возле дороги и стояло здание с надписью «Control Migratorio Frontera Nicaragua-Costa Rica en rio Penas Blancas», что означало — «Миграционный контроль на границе Никарагуа и Коста-Рики в городе Пеньяс Бланкас». Само здание оказалось совершенно пустым, да и городок расположенный неподалеку казался если не вымершим, то скорее каким-то затаившемся и испуганно-настороженным.

Мне не очень хотелось посещать столицу страны Манагуа, но еще находясь в Панаме, слышал, что в Матагальпа, небольшом городке почти в центре страны, действуют несколько предприятий, мебельная фабрика несколько заводов по переработке сельскохозяйственной продукции. И якобы оттуда экспортируют прекрасные сигары, пусть не кубинского качества, но похожие на них. Мне показалось, что там я вполне смогу, как-то устроиться на работу, а уж после решу, как быть дальше.

Триста километров, для меня не являлись большим расстоянием, да и за последнее время, я как-то сроднился со своим мотороллером, поэтому, проложив маршрут так, что находился подальше от федеральных трас и больших городов, а Манагуа вообще объехать десятой дорогой, я спустя каких-то пять с небольшим часов въехал в город, и тут же был остановлен на въездном посту вооруженными людьми. И едва увидел развевающийся над блокпостом красно-черный флаг с начертанными на нем большими буквами FSLN Что означало: «Frente Sandinista de Liberacion Nacional» — Сандинистский фронт национального освобождения, понял, что вляпался по самые уши, и даже глубже.

Тут же подошедший ко мне суровый мужичок с до боли знакомым советским карабином Симонова, произнес.

— Ты, прибыл в правильное место парень! Ведь ты же приехал сюда, чтобы поучаствовать в народной борьбе за освобождение нашей многострадальной Родины, от диктатуры этого американского наймита — диктатора Анастасио Самосы Дебайле?

В его словах мне послышались очень знакомые нотки, не раз слышанные из уст советских ораторов, произносимые с трибун съездов Коммунистической Партии Советского Союза, или же из уст советских комиссаров, во время Великой войны. Мне просто ничего не оставалось делать, как согласиться. В противном случае, я даже боюсь представить, что бы произошло. Может меня бы и не прибили, как врага народа, но точно бы раздели до нитки. Впрочем, так тут и поступили.

С этого момента, моя жизнь круто изменилась. Как, оказалось, здесь находится только что созданная тренировочная база Фронта Национального Освобождения Никарагуа. О том, что я свой, ни у кого не возникало и тени сомнения. На лицо я вполне подхожу за своего. Мою расу — самбо, определили ходу. Мотороллер? Зачем рядовому бойцу нужна такая техника. Конечно же я «добровольно» передал ее на нужды Фронта Национального Освобождения, и с тех пор часто видел, как курьер мотается на нем по городу, то что-то отвозя в одну сторону, то возвращаясь с горячительными напитками обратно. Но я прекрасно «понимал», что наши командиры денно и нощно стараются привить нам некоторые военные навыки, и спиртное помогает им, как-то сохранить свои нервы. Ну да, пьяному ведь море по колено.

Меня переодели в некоторое подобие формы состоящей из брюк и гимнастерки цвета хаки, и ботинок с высокими голенищами. В качестве головного убора выдали панаму, чем-то похожую на те, что когда-то выпускала советская фабрика имени Ахунбабаева в Ташкенте, и в которых ходили, советские солдаты в южных республиках. Вся, гражданская одежда, находящаяся в моем рюкзаке исчезла в непонятном направлении. Правда, рюкзак мне все же оставили, видимо решив на мне сэкономить. Да и мой собственный мало чем отличался от тех, что выдавали всем остальным. На брезент, который находился в моем рюкзаке не обратили внимания. Просто приказали свернуть его в тугой валик, и подвязать снаружи рюкзака, как у всех остальных. Я благоразумно исполнил приказ, не акцентируя на том, что это не просто брезентовое полотно, а настоящий спальный мешок с надувным матрацем. Доллары ушли моментально. Мне еще сделали выговор, попеняв на то, что настоящий гражданин Никарагуа не должен даже касаться руками этих грязных бумажек. Потому что именно они и повергли мою страну в пучину хаоса.

То, что в моих документах значилось, что я совсем недавно перешел границу, и не являюсь гражданином Никарагуа, никого совершенно не волновало. Более того, их просто никто даже не собирался разглядывать. Тот мужчина, просто спросил:

— Ты хочешь, отказаться от старого мира, и посвятить свою жизнь борьбе за народное дело.

Я, разумеется, согласился с его словами. И мне тут же было предложено, в знак солидарности с трудящимися всех стран совершить символическое сожжение. А мой испуганный взгляд, мужчина похлопал меня по плечу, и добавил:

— Ну, что ты, парень. Никто не заставляет тебя превращаться в факел. Тем более, что Народному Фронту нужны бойцы, а не обгорелые головешки. Просто у нас принято так доказывать свою приверженность к делу народного единства, публично сжигая документы, выданные властью кровавого диктатора Самосы.

Мужчина пристально всмотрелся в мое лицо, и пафосно произнес:

— Ты готов отдать свою жизнь за свободу своего народа?

— Да. — Ответил я, понимая, что деваться с этой подводной лодки, мне просто некуда. Но все же поспешил уточнить. — А как же мне тогда быть, без документов. Меня же не примут никуда на работу.