Наша дочь Маша с 1972 года обучалась в Центральной музыкальной школе при Московской консерватории - очень престижной, но крайне трудной для обучения из-за чрезмерной загруженности учащихся.

Я села за руль автомобиля и первые четыре года ежедневно возила Машу в школу и забирала её по окончании уроков, два раза в неделю приходилось привозить её в школу ещё раз на занятия по специальному предмету - музыке. К 1978 году мои поездки стали более редкими и приходилась на те дни, когда у Маши была специальность, и мне хотелось сберечь ей время и силы, растрачиваемые на дорогу. И вот в одну из этих уже редких поездок за Машей в школу я свернула с Садового кольца не на улицу Чехова - по обычному многолетнему маршруту, а на улицу Каретный ряд, переходящую в улицу Петровку. Совершенно не припомню, почему мной был сделан этот поворот, но именно в ту минуту, когда я повернула с Садового кольца, я заметила стоявшего у дорожного бордюра нашего прославленного дирижера Евгения Федоровича Светланова. Было понятно, что он высматривает такси, и я притормозила, вышла из машины, представилась и предложила подвезти его, куда ему надобно, инстинктивно чувствуя, что его поездка будет в пределах Центра и я ещё успею в школу к Маше. Фамилию моего мужа Евгений Федорович не только слышал, а и был лично знаком с ним по совместным застольям в Доме творчества композиторов в Рузе, поэтому он доверчиво сел рядом со мной. Оказалось, что нам действительно по пути, потому что он торопился на репетицию на фирму грамзаписи "Мелодия". У кого что болит, тот о том и говорит, а у меня болела и душа, и голова от расстройства из-за невозможности найти партитуру драматории. Поэтому я не могла развлекать досужими разговорами своего знаменитого попутчика в считанные минуты нашей короткой совместной поездки, а просто и бесхитростно поделилась с ним наболевшим, горестным, рассказала, что, разыскивая партитуру драматории, побывала и в обслуживающей его оркестр библиотеке Московской филармонии. Через несколько минут Евгений Федорович, поблагодарив и попрощавшись, вышел у ворот студии, а когда я вернулась с Машей домой, мне позвонил инспектор его оркестра и сообщил, что партитура драматории нашлась на антресолях в квартире у Евгения Федоровича, и я могу созвониться с его женой, подъехать и забрать партитуру, Незабываемо и неописуемо словами радостное волнение, с которым я взяла в руки партитуру - найденные несметные сокровища вряд ли обрадовали бы меня сильнее. Уже дома, бережно рассматривая партитуру, узнавая страницы, где ноты были обведены моей неуверенной, не привыкшей к их написанию рукой, я впервые задумалась о роли провидения в жизни Алемдара. Что было бы, если бы я оказалась у большого углового дома на повороте с Садового кольца на Каретный ряд, где в то время жил Е. Ф. Светланов, на несколько даже не минут, а секунд раньше, когда Светланов ещё не вышел из своего подъезда и не пошел к бордюру дороги, или же на несколько секунд позже, когда он уже уехал бы в такси? Партитура драматории продолжала бы безнадежно пылиться на антресолях квартиры, которую он впоследствии покинул, разведясь с женой, и, возможно, при очередной генеральной уборке была бы выброшена ею в мусорный контейнер, как невостребованный, ненужный хлам? Нет. Я никогда не думала, что моя встреча со Светлановым была просто делом случая - только провидение могло с такой сверхточностью вмешаться и разрешить подобным сверхъестественным образом злосчастную ситуацию с исчезнувшей партитурой.

Мой муж Евгений Павлович, на протяжении многих лет постоянно опекавший Алемдара, заботившийся о периодической продаже его симфрний в министерства культуры, и на этот раз принимал живейшее участие во всей подготовке к исполнению драматории. Именно он посоветовал пригласить для исполнения труднейшей партии чтеца такого замечательного поэта, как Евгений Евтушенко, и взял на себя все переговоры с ним, рассчитывая на свое обаяние и личное знакомство с поэтом при успешной работе над песнями к кинофильму "И это все о нем", ставшими к этому времени очень популярными, особенно задушевная "Ольховая сережка". Евгений Павлович поехал в Переделкино к Евгению Александровичу и сразу получил его согласие, хотя фамилии дирижера Константина Кримца и композитора Алемдара Караманова были ему, как и остальным москвичам, абсолютно незнакомы. Впоследствии выяснилось, как безмерна любовь Евгения Евтушенко к поэзии Маяковского, как великолепно он знает все его творчество.

В январе 1979 года стояли сильнейшие морозы, каких в Москве не бывало на протяжении нескольких десятков лет. Премьера драматории была назначена на 18 января. Алемдар приехал в первых числах января, его поезд опоздал на несколько часов из-за обильных снежных заносов на железнодорожных путях. Сразу после приезда Алемдара я повезла его и Константина Кримца в Переделкино, на дачу к Евгению Александровичу, несмотря на сильнейший мороз. Мне запомнилась просторная гостиная на первом этаже дачи, на стенах которой висели удивительно прекрасные, большие по размерам картины подарки поэту от художников. Запомнился изучающий, проницательный взгляд, которым Евгений Александрович удостоил представленного ему Алемдара, и хитроватые, ласково-ироничные нотки в его голосе, когда он неоднократно называл Алемдара "наш гений" - употребление этих слов вместо сложного имени доставляло ему явное удовольствие. Запомнилась его милая жена англичанка Джоан и её знакомая иностранка с маленьким ребенком, воспитываемым по поразившему мое воображение японскому методу - все разрешать предоставленный сам себе малыш ползал по полу, хорошо освоенной и вполне безопасной территории, и никому не мешал, пока женщины занимались разговорами и хозяйственными делами. Джоан была на сносях и собиралась ехать рожать в Англию, она неоднократно обещала подарить Евгению Александровичу нескольких, "крепких, как кремлевские звездочки" сыновей, однако уже со здоровьем второго сына случился сбой - слишком опрометчивым оказалось дразнить судьбу подобными обещаниями. Евгений Александрович увел Алемдара и Константина Кримца в свой кабинет на втором этаже дачи и они там довольно долго работали, потом нас кормили обедом, мы пили чай - все происходившее за столом осталось в зыбком тумане сильнейшего эмоционального волнения, переживаемого мною из-за столь близ кого присутствия моего кумира - поэта Евгения Евтушенко. В это время я не просто зачитывалась его стихами - они уже были для меня настольными учебниками по литературному мастерству; быстро и легко запоминающиеся, его стихи, как постоянно звучащий в голове набат, пробуждали во мне понимание "вкусной строчки" - современной образности в литературном языке. Стать заправской, заядлой фанаткой одного, пусть и гениального поэта, я не могла, хотя несколько раз посещала его концерты с букетами цветов. Слишком широкий, многообразный мир драгоценного, выразительного слова - "полководца человечьей силы" открывался благодаря его поэзии, и постижение этого мира для меня было гораздо более притягательным, чем постоянное, назойливое выражение своих чувств своему кумиру.

В начавшийся репетиционный период Евгений Александрович показал редкий пример четкости, серьезности и ответственности в работе над текстом драматории. Помню, как однажды на репетицию с оркестром, проходившую в большом зале здания в Лиховом переулке, он приехал с какого-то мероприятия в сопровождении целой свиты людей. В роскошной меховой шубе, мохнатой шапке, в инкрустированных мехом унтах Евгений Александрович выглядел импозантно, великолепно и величественно, но уже через несколько минут он был собран, сосредоточен и работал с полной самоотдачей, выполняя все необходимые указания дирижера. На репетиции он приезжал и в наш дом, чтобы лишний раз проработать текст партии чтеца во взаимодействии с солистами, хором и оркестром, которых за роялем заменял Алемдар, и в эти часы Евгений Александрович воспринимался мною как невообразимое, немыслимое и тем не менее реальное живое чудо, непринужденно сидевшее в кресле в кабинете Евгения Павловича. До сих пор не понимаю и удивляюсь, как в состоянии такого эмоционального напряжения, обострявшегося в те минуты, когда живое поэтическое чудо размещалось рядом со мною в автомобиле, мне удавалось благополучно доставлять Евгения Александровича домой, в Переделкино, после репетиций - в эти морозы его машина не всегда ездила.

Евгений Александрович по согласованию с Алемдаром внес в партию чтеца небольшие, но весьма уместные цитаты из стихотворений "Мама и убитый немцами вечер", "Вам", из поэмы "Хорошо". Эти цитаты ним очень органично вписались в текст поэмы. Евгению Александровичу разрешалось все. Он объявил Алемдару и Кримцу, что хочет прочитаь следующие строчки поэмы "В. И. Ленин", предусмотрительно не включенные Алемдаром в текст партии чтеца при создании драматории двадцать два года назад:

Я б нашел

слова

проклятья громоустого,

и пока

растоптан

я

и выкрик мой,

я бросал бы

в небо

богохульства,

по Кремлю бы

бомбами

метал:

д о л о и!

Можете представить себе, как прозвучал бы подобный призыв в 1979 году в Большом зале консерватории? Бомбы по Кремлю - это, конечно, святотатство, но крепкая железная метла, чтобы вымести из Кремля засидевшихся там престарелых маразматиков, была давно необходима нашему обществу, и, по-видимому, Евгений Александрович как умнейший человек своей эпохи, уже в то время прекрасно это понимал - в отличие от нас. В день премьеры утром, на генеральной репетиции, он не стал читать эти строчки - в зале явно находились соответствующие люди из соответствующих организаций, и концерт мог быть отменен. Но я чувствовала, что Евгений Александрович просто предусмотрительно схитрил, но от задуманного не отступит. Действительно, на концерте он так горел пламенным желанием произнес эти сакраментальные слова, что начал говорить их ещё до того, как отзвучал оркестровый аккорд, завершавший предыдущую фразу, и ему пришлось остановиться, дать прозвучать музыке и начать читать эту фразу снова. Нараставший по мере чтения прочувствованный, справедливый, яростный гнев переполнил голос Евгения Александровича и с огромной силой выплеснулся на последних словах: "по Кремлю бы бомбами метал!: долой!" Если бы голос человека мог разрушать каменные постройки, то Кремль бы не устоял.

Как реликвию, я храню у себя партию чтеца, всю испещренную пометками Евгения Александровича. Для комплекта нот я заказала новую выписку этой партии взамен оставленного у себя редкого автографа на память о близком общении с выдающимся поэтом нашей эпохи.

Не знаю, как сейчас, а в 1979 году в Большом зале консерватории не было соответствующей аппаратуры - микрофона и динамиков, которые давали бы возможность голосу чтеца в моменты совместного звучания с хором и оркестром быть слышимым в зале. Из Симферополя на концерт приехала музыковед Майя Михайловна Гурджи, большая почитательница творчества Алемдара, и она договорилась с кем-то, выступавшим в Новоарбатском ресторане, о предоставлении высококачественного импортного микрофона для концерта в Большом зале. Еще один почитатель музыки Алемдара Караманова, тоже крымчанин, студент фортепианного факультета Института им. Гнесиных Сеня Сон раздобыл в своем студенческом общежитии динамики. Утром, в день концерта, на генеральной репетиции на сцене БЗК выяснилось, что мощности динамиков нехватает, и голос чтеца едва слышен.

И снова в экстремальную ситуацию вмешиваются высшие силы со своей, помощью в лице Альфреда Гарриевича Шнитке, бывшего однокурсника и большого друга Алемдара. Не представляю, чем мог бы закончиться весь этот переполох с непригодными динамиками, если бы Альфред Шнитке не пришел на репетицию, а присутствовал бы только концерте. Быстро уяснив ситуацию, Альфред Шнитке созвонился со своими друзьями и договорился с ними, что на концерт они дадут мощные импортные усилители. Помню, как я волновалась за сохранность этой дорогостоящей аппаратуры, когда мы с Сеней Сон бережно доставлляли её с квартиры композитора В. Мартынова в Большой зал, а потом отвозили обратно. Концерт был снова спасен.