Тошнота волной подкатывает к горлу. И это уже не токсикоз — это отвращение. Ни один мужчина, кроме Гордея, не прикасался ко мне, а тем более принуждая.

— Отпусти меня! — отталкиваю его, и у меня это даже получается, но не надолго, потому что Сабуров, к моему ужасу, снова ловит меня и, дёрнув до хруста платье на плече, толкает на кровать. — Отпусти! Ты просто животное! Убери руки, слышишь?!

Но он не слышит. Не чувствует ни того, как я впиваюсь ему в кожу ногтями, ни как пытаюсь сопротивляться изо всех сил.

— Я и так ждал долго, — бормочет, словно он не в себе. — Долго! Нет больше сил. Ты никуда не денешься от меня. Никуда!

— Прекрати, Саб, — силы иссякают, когда он буквально сдирает с меня порванное в клочья платье, а по щекам начинают течь слёзы. — Перестань, я прошу! Саб… Пожалуйста… я беременна…

Это мой последний аргумент. Надежда, что для него хоть что-то может быть свято.

Он замирает. Отрывается от меня и смотрит в лицо. Смотрит остро, почти с ненавистью. На долю секунды мне даже кажется, что Сабур вот-вот ударит меня.

Он действительно ненормальный. Опасный. Беспринципный. Нужно было слушать Гордея! Почему же я не послушала? И сейчас, когда он ждёт меня с дочерью на кухне, когда у нас всё начало налаживаться, со мной происходит такое. Ну почему я решила сделать всё сама? Почему не попросила его поехать со мной?

— Вчера я сказал ему, что ты уже принадлежишь мне, — будто кипятком окатывает. — Думаешь, он поверит тебе, что ребёнок его?

— Поверит. Сейчас это всё легко доказуемо!

— А ты сможешь ему доверять после того, как он попросит тебя принесли эти доказательства?

Вот его истинное лицо! Дьявол. Пытается вбить клин между мной и Гордеем ложью и манипуляциями. Давно пытается. Поэтому Гордей вчера напился, поэтом попал в аварию!

Представить несложно, что он чувствовал. Вот только выбор он сделал, и для меня этот выбор очевиден.

Так что выкуси, козёл.

— А он уже поверил, — ухмыляюсь ему прямо в лицо. — Он вернулся вчера домой. Вернулся! Думаешь, у него будут сомнения, чей это ребёнок?

Отвращение пугающей вспышкой отражается в глазах Сабурова. Он смотрит несколько секунд потрясённо. Наверное, не ожидал, что его план провалится.

— Такая же шлюха, — говорит зло, а потом, к моему ужасу, смыкает пальцы на моём горле. — Но на один раз пойдёшь.

Я зажмуриваюсь от ужаса и беспомощности. Кричать бесполезно. Да и рука его слишком сжимает горло, пока вторая пытается расстегнуть ремень.

Но тут я слышу резкий щелчок и грубый окрик любимого голоса.

— А ну отпусти её, мразь!

Успеваю подобрать под себя ноги, кое-как отползти и сжаться в углу кровати в комок, пока Гордей оттаскивает от меня Сабура. А у него ведь гипс на второй руке!

Но он справляется. Хватает стул и несколько раз наносит им удары моему обидчику.

Дальше всё вертится, словно в карусели. Я зажимаю уши руками, когда в комнату врывается охрана отеля. Пугаюсь, что они набросятся на Гордея, но, слава Богу, этого не случается. Они пытаются утихомирить сошедшего с ума Сабурова.

Гордей же укрывает меня своей курткой и крепко прижимает к груди.

— Тихо, моя девочки, я здесь. Здесь.

Он здесь. Остальное неважно.

Я наконец могу дышать.

Но ровно до тех пор, пока не замечаю на бедре алое пятно.

Glava 44

Давай всё сохраним, как первый наш фотоснимок….

Со мной ты непобедим, с тобой я непобедима…

Анна Асти “Верю в тебя”

— Я так испугалась, — кладу Гордею голову на плечо, утыкаюсь лбом в шею и вдыхаю такой родной запах. — Чуть с ума не сошла, пока мы в скорой ехали. Думала…

— Уже всё хорошо, Ириша, выдыхай, — он гладит меня по волосам и целует в висок.

Такая нежность сквозит в каждом слове его, в каждом звуке. В касаниях пальцев его к моей коже на щеке, даже в дыхании.

Мы сильно испугались. Честно скажу, я думала, малыша мы потеряем. Корю себя теперь невероятно за это недоверие к жизни и к силе моего ребёнка, который решил прийти в эту жизнь.

Но слава Богу, всё обошлось. УЗИ показало, что малыш жив и в полном порядке. Мы с Гордеем буквально затаили дыхание и оба выдохнули, рассмеялись от спавшего напряжения, когда палату огласил громкий ритмичный звук биения ещё такого маленького, но уже такого сильного сердечка.