– Останусь при своих, - натянуто сказала Гейл.

– Вольному воля, - вздохнул я.
– Приятных сновидений.

Приготовление ко сну грядущему отняло у Гейл не менее часа. Лампочка, ввинченная в крышу кабины, продолжала гореть, и я, расположившись на постели в фургоне, с любопытством наблюдал сквозь окошко за происходящим. Когда новичок зеленый впервые в жизни пытается влезть в спальный мешок, это крепко смахивает на цирковую борьбу человека с удавом.

Свет, наконец, потух, и дверь кабины отворилась, и с грохотом захлопнулась, возвращенная на место ураганным ветром. Несколько мгновений спустя Гейл уже колотила в дверцу моего скромного обиталища. Я выдержал приличествующую паузу. Дабы не подумала, будто покорный слуга лишь этого со скрежетом зубовным и дожидался...

Старательно произведя громкий зевающий звук, я с избыточным шумом добрался до двери, поднял ее: петли располагались наверху.

– Держи!
– заорала Гейл, кидая мне в руки целую охапку постельных принадлежностей. Перебросив скомканный ворох через плечо, я втянул в машину самое пришелицу.

– Голову-то пригни! Здесь не вестибюль "Paso del Norte". Что стряслось?

– Да там ведь окоченеть впору!
– проныла женщина, пробираясь по фургону бок о бок со мною.
– И страшно, брр-р-р!

– Предлагались шерстяные носки. Также предлагалось напялить меховой жакет.

– Попробуй, протиснись в мешок, если жакет надела! И попробуй побеседовать с меховым жакетом, если делается жутко в темноте!

Я захлопнул и замкнул дверь, преградив доступ ветру и снегу. Зажег переносной электрический фонарь. Потянул змейку спального мешка, распахнул последний, словно обычное одеяло, набросил на плечи Гейл. Женщину трясло неподдельно. Я принялся отыскивать початую бутыль текилы и пару чашек.

– Мы здесь пропадем!
– трагически простонала Гейл, принимая выпивку и осушая вместилище оной одним глотком: - Нам уже не выбраться из этой поганой дыры живыми!

Я засмеялся.

– Побереги дыхание. Из поганой-то дыры как раз и выберемся в добром здравии. Чего не могу сказать о роскошных придорожных мотелях: оттуда нас, по всей видимости, вынесли бы наутро ногами вперед.

– Ноги!
– сказала Гейл.
– Я себе ноги отморозила! Я произвел короткое исследование и многозначительно закивал:

– О, дело плохо! Гангрена разовьется ровно через полминуты, не позже!

Дабы не изгадить блужданием в снегах свои дивные туфли, Гейл прошлепала по сугробам едва ли не босиком, ибо нейлоновые чулки обувью назвать невозможно.

– Снимай эту мокрую пакость!
– распорядился я. Гейл начала было сбрасывать спальный мешок, в который куталась изо всех сил, но тот же час опять затряслась и начала заворачиваться еще плотнее, чем прежде. Верю, ее и впрямь колотило. Не хотел бы я шляться по снегу в чулках, сотканных из паутины.

– С-сним-ми с-сам-м!

Я поднял взгляд. У Гейл достало воспитанности порозоветь. Что выглядело слащаво. Или попросту приторно. До этой самой минуты я еще сомневался - отчасти сомневался - в истинной цели ночного визита. На если партнер - точнее, партнерша - предлагает гамбит, общеизвестный как "помоги-мне-пожалуйста-снять-чулки", следующие десять ходов можно играть по учебнику, и даже не глядя на доску. Взрослая женщина, запертая штормовой ночью в тесном пикапе, наедине со взрослым мужчиной, не изрекает подобной просьбы, не намереваясь немедленно и основательно заняться совокуплениями.

– Разумеется, - ответствовал я.
– К вашим услугам, сударыня.

Преклонив колени подле замерзающей бедняги, я расположил фонарь поближе, обеспечил себе достаточное освещение. Приготовил страдалицу к операции. Начал совлекать чулки. Некоторое время спустя Гейл развеселилась:

– Неужто, раздевая женщину" ты способен хранить невозмутимое спокойствие, а, Мэтт?

Похоже, она перестала дрожать. Во всяком случае" осиновым листом уже не казалась.

– А-а-а, понимаю! Ты - железный человек. Бесчувственный зверь, который раздевает, обыскивает, ощупывает, а размышляет при этом лишь об отечестве и долге.

Неторопливо скомкав оба чулка" я швырнул их в дальний угол.

– Следовало изнасиловать? Но это не в моем вкусе.

– Это было бы в моем вкусе, - хихикнула Гейл.
– По крайней мере, значило бы: меня воспринимают как женщину, а не просто подозреваемую особь.

Голос ее зазвучал иначе" гораздо мягче и ласковее, нежели прежде.

– Сняв чулки, останавливаться вовсе не обязательно, дорогой. Знаешь сам.

– Ага, - ответил я.
– Как не знать.

Наступило краткое безмолвие. Только буря выла и свистела снаружи за стенками фургона. Я глубоко вздохнул и посмотрел на циферблат.