– Это мы завсегда, – полуобернулся с переднего сиденья Павел, – только кивните, откромсаем только так.

Радкевич кивнул, вызвав раскат смеха, сам улыбнулся и уставился в окно. Там проплывала Москва – нэпманская, с лавками, полными товара, и карманами, полными денег, и в то же время нищая и убогая. В ресторанах кидали ассигнации певичкам и половым, по булыжным мостовым проносились повозки с дамами в шубах и бриллиантах, беспризорники, одетые в лохмотья, босые и чумазые, смотрели на них голодными глазами, рабочие возвращались с заводов после трудового дня, в копоти и масле, а как только стемнеет, на улицы и переулки выйдут лихие люди, и тогда уже держись, кто бы ты ни был, буржуй с пачкой червонцев или простой труженик с последним рублём в кошельке. Милиция и уголовный розыск не могли поспеть везде, в столице царил закон силы. И этот закон Радкевичу очень нравился.

Сергей постарался – перебрал «форд» ещё раз, залил полный бак авиационного бензина, поставил новые камеры и заменил фонари. Давид морщился, но документы для склада подписал, только за бензином пришлось к Ливадской идти.

– Значит, на нэпмана будешь теперь горбатиться? – секретарь партячейки совсем не по-летнему завязалась шарфом, пила горячий чай и надрывно кашляла. – И не стыдно тебе, боец Красной армии, значок почётный имеешь, а в холопы подался.

– Сами виноваты, нечего было меня в техники разжаловать, – Сергей подождал, пока она поставит автограф на всех трёх листах, промокнул чернила. – Эх, зашибу деньгу, куплю себе пиджак чарльстон и штиблеты шимми. Может, тогда, Зоя, твоё сердце растопится, и ты упадёшь в мои жаркие объятия.

– Дурак, – Ливадская не рассердилась, – ты вон лучше с Олейник помирись, ходит Сима как в воду опущенная, а сидит – в потолок смотрит. Я уж с ней говорила, да без толку, мещанка, что взять, но работа страдает. Коробейников обещал тебя из техников в дворники перевести, если не помиришься, и будешь ты в своих штиблетах и пиджаке окурки да конские яблоки сметать.

Травин мириться не пошёл, печатной машинкой по лицу получать не хотелось, и вообще, он считал, что всё само образуется. Сима, по его мнению, была женщиной взрослой и неглупой, а значит, вполне могла сама разобраться со своими чувствами и отношением к нему, Сергею. Ей надо было дать время, чтобы остыла и пришла в себя, стычка на поляне получилась жёсткой, а возвышенные женские натуры такого не любят.

Сима Олейник рассеянно била пальцами по клавишам печатной машины. За несколько дней, прошедших с не слишком удачного свидания с молодым шофёром, её мнение об этом злосчастном воскресенье менялось уже несколько раз. Травин то казался безжалостным демоном, то героем без страха и упрёка, таким, как Дуглас Фэрбенкс в фильме «Знак Зорро». В тот момент, когда Сергей всучил ей цветы, она вообще плохо соображала, всю ночь не спала, решая, кто он – благородный кабальеро или серийный убийца Генри Холмс. Сима своего поступка сначала стыдилась, а потом разозлилась, узнав, что цветы эти Травин отнёс Ливадской, которой, по мнению машинистки, они были совсем ни к чему.

«И всё же он смелый, – думала она, переводя каретку, – как он ударил этого рыжего кулаком, раз, и на землю. Зайдёт ещё раз, и я подумаю, может быть, соглашусь встретиться снова, но не сразу».

Но Травин не заходил, наоборот, после смены переоделся и уехал куда-то на прокатном автомобиле. А автомобиль, по мнению женщины, отлично подходил для того, чтобы возить на нём вертихвосток навроде той Лены, которую они встретили в Сокольниках. При мысли о том, что Сергей сейчас может ехать к ней, Сима разозлилась, сделала несколько ошибок и, пока стирала буквы резинкой и подчищала лезвием, решила, что будет гордой и неприступной. И пусть этот дурак помучается, когда поймёт, что потерял, променяв настоящую женщину на безмозглую малолетку.

– Серафима Ивановна, – в приёмную заглянул Семён Пыжиков, протянул коробочку конфет. – Вот, проходил по случаю, решил преподнести. И воскресенье скоро, не желаете ли в кино сходить, на новую фильму в кинотеатре «Русь»?

Женщина смерила Пыжикова оценивающим взглядом, по сравнению с Травиным тот проигрывал по всем фронтам, но тем не менее Семён был молод, не урод, и с Сергеем не ладил, значит, когда Травин узнает, что они встречаются, ревновать будет во много раз сильнее. Но всё равно что-то в Пыжикове её отталкивало.

– Я подумаю, – тем не менее сказала она.

Молодой человек о страстях, кипящих в приёмной Коробейникова, понятия не имел. А если бы даже имел, то скорее всего, от них отмахнулся – сегодня он хотел раз и навсегда покончить отношения с Ковровым-Гизингером. Родственник впутывал его во что-то нехорошее, а значит, опасное. Сергею вполне хватало своих проблем, чтобы ещё и чужие решать.

– Доктор заходил, говорит, Митрию Степанычу получше стало, – встретила его Пахомова, – лекарства, значит, помогли. Ты проведай его, он спрашивал.

В комнате Пахомова пахло лекарствами и болезнью, старик лежал на боку, прикрыв глаза, на появление Травина никак не отреагировал. Сергей взял его за руку, она была прохладной и сухой. Прислушался – дышал Дмитрий ровно, вроде и вправду получше, чем раньше.

– Я по делам ближе к вечеру уеду, – сказал он Нюре, – когда вернусь, не знаю. Сиделка где?

– А зачем она, я ведь здесь.

– Позови, пусть приглядывает, мало ли что, – Травин протянул Пахомовой пять рублей.

Та убрала бумажку за фартук, кивнула, вытерла слезу.