– А вот это плохо, – твёрдо произнёс Малкин, – ночью зачем? Ночью надо спать. Трудящийся человек приходит после работы, откушает яичницу с колбасой, выпьет сладкого чая и ложится в кровать, ему такси в полночь не нужно, а если вдруг приспичит, то и ножками может прогуляться или на извозчике.

Воцарилась тишина. И Коробейников, и секретарь партячейки смотрели на Малкина так, словно видели его в первый раз. Сергей даже к стенке отошёл, чтобы все могли на активиста налюбоваться.

– Собрание заканчиваем, – наконец выдохнул Коробейников, – а то мы тут неизвестно до чего договоримся. Предлагаю вот что, Травина переводим в ремзону до сентября, а Чурикова из проката ставим в такси, он давно хотел. К сентябрю придёт пополнение на новые машины, которые вот-вот поступят, кто-то им должен помочь освоиться, вот Сергей и займётся. Он на войне взводом командовал, значит, сдюжит. Возражения есть? Товарищ Ливадская? Остальные?

Возражений не было, Коробейников черканул карандашом на листе и вызвал Симу – превратить корявые записи в отпечатанный протокол собрания. Ливадская вышла первой, за ней выскочил Сидоркин, Малкин не торопился, он порывался продолжить разговор, но начальник гаража его оборвал.

– Завтра, – сказал он, – мы всё обсудим.

Активист хотел было возразить, что завтра – воскресенье, и обсудить ничего не получится, но не решился, махнул горестно рукой и ушёл. Через минуту Коробейников и Травин остались одни.

– Кури, – начгар кивнул на пачку папирос, – у меня работы по горло, а они собрания устраивают. Расстроился?

– А чего расстраиваться, – Сергей зажёг спичку, затянулся, – работа, она и есть работа. В деньгах потеряю, зато по городу не надо мотаться, клиента искать, воскресенье – законный выходной. Пыжикова жалоба была?

– Его. Но не тронь.

– Надо больно. Только ты меня на утреннюю смену поставь, которая с семи, хорошо? И если по прокату будет что взять, я готов, шоферов-то больше не стало.

– Вот что ты за человек такой, тебе внушение сделали по партийной и профсоюзной линии, а торгуешься, – Коробейников вздохнул. – Будет тебе первая смена, и подзаработать дам, но смотри, чтобы без глупостей. Всё, ты тоже иди, сил моих нет тебя видеть.

Сергей вышел, аккуратно прикрыв дверь, Сима строчила на машинке протокол.

– Я уж боялась, тебя уволят, – сказала она, – собрание устроили, как будто аутодафе инквизиторское. Значит, теперь ты по воскресеньям свободен?

– Полностью, – молодой человек присел на край стола. – В половине второго на кругу?

– Хорошо, – машинистка чуть покраснела, смутилась от этого и покраснела ещё больше. – Жарко здесь, вот бы завтра погода не подвела.

До революции Сокольники были дачной окраиной Москвы, но не простой, а зажиточной – селились на дачах состоятельные столичные граждане, поэтому сначала сюда ходила конка, а потом провели электрический трамвай. Владельцы дач гуляли по аллеям, которые назывались просеками, слушали музыку на Большом Оленьем пруду, где на островке, в китайском домике, играл оркестр, или до пяти утра гуляли в ресторане «Золотой якорь» под пение цыган и танцы кордебалета. В восемнадцатом году большую часть строений национализировали и приспособили для нужд молодого советского государства. Дача Лямина, стоявшая между 5-м и 6-м Лучевым просеками, превратилась в санаторий для ослабленных детей, в доме бывшего водочного короля Смирнова на Поперечном просеке организовали госпиталь для красноармейцев, а в «Золотом якоре» обосновался Сокольнический совет депутатов.

За парком больше не ухаживали, он зарастал, терял лоск, публика тоже поменялась, стала проще, в будние дни совсем пропадала, а в воскресенье, напротив, было многолюдно. Вместо вальсов и мазурок звучали частушки, революционные марши и модный фокстрот «Фараон». Рабочие из коммуналок семьями выбирались на Путяевские пруды, молодёжь собиралась на стадионе Опытно-показательной площадки Военведа, где проходили футбольные матчи первенства Москвы. Центральный Круг оккупировали торговцы снедью, пивные киоскёры и продавщицы Моссельпрома, по просекам ездили повозки и маршировали пионеры, а по тенистым тропам и полянкам уединялись влюблённые парочки.

Травин ждал Симу возле Императорского павильона, похрустывая сушками с маком. На часах было без четверти два, женщина опаздывала.

– Серёжа, – раздался голос из-за спины.

Молодой человек обернулся. В метре от него стояла Кольцова в рубахе и холщовых брюках, в руке она держала бутылку сельтерской воды.

– Ты чего не звонишь? – Лена подошла ещё ближе, почти вплотную, лукаво улыбнулась. – Совратил девушку, а сам в кусты?

– Ничего я не в кусты, – спокойно ответил Травин, прикидывая, что сушек осталось ещё на пять минут ожидания, а потом придётся идти за новой порцией. – Как поживает муж?

– Не ревнуй, это мещанство, – Кольцова расцвела, – я же сказала – бывший. Мы просто друзья. А ты что здесь делаешь?

– Даму жду.

– Вот как. И где же она? Опаздывает? Может быть, совсем не придёт?

Сергей хотел было ответить, что это, собственно, не её, Кольцовой, дело, но тут из-за павильона появилась Сима. Женщина принарядилась, синее платье было схвачено белым пояском, подчёркивая талию, на ногах блестели модные туфельки, волосы она завила в кудряшки по последней моде, на золотой цепочке висел кулон с синим камушком. Сима подошла к Травину и уставилась на Кольцову, та в ответ уставилась на неё. У обеих женщин возник один вопрос: «Кто она?» Травин интригу разводить не стал.