— БАЛДУР! — завопил незнакомец. — БАЛДУР! БАЛДУР! БАЛДУР! — затем расхохотался что есть сил. — БАЛДУР! БАЛДУР!

— Кончай эту тварь, да валим отсюда, — высказал наконец добрую мысль Ярик.

— БАЛДУР! — она прокричала и затихла, глухо хихикая, а из глаз потекли слёзы. — Бал-дур. Я ненавижу тебя, Балдур! Я проклинаю кто ты, и кем ты был. Я плюю на твою плоть, я испражняюсь на твои глаза, я мочусь на твоё сердце. Я ненавижу тебя, БАЛДУР! — все замолчали, удивившись от реакции незнакомки. — Как ты посмел? Да кто тебе дал право быть им? Нет, нет, не-е-т! Ты лишь жалкий притворщик, слепая тень, бродящая среди крон змеиного леса. Они жалят и кусают, раздувая твою плоть ядовитыми нарывами. Жалят и кусают! Жалят и кусают!

— Си-Сибирус, — едва слышно прошептала Мира.

— Ты падаешь и рыгаешь ядом, а земля пожирает твою плоть, пока не останется ничего кроме костей! Ха-ха-ха! — незнакомец, казалось, полностью потерял над собой контроль и поддался порывам истерики, пытаясь вырваться и плача навзрыд. — Из твоих костей они сплетут себе гнездо, как сплели из костей тех, кто был до тебя. Сплетут и будут ждать, пока придёт настоящий! Придёт настоящий и будет жалить и кусать! Жалить и кусать! — внезапно она остановилась и посмотрела в его глаза, которые стервятник ни на секунду не отводил от неё. — Ты умрёшь здесь, здесь будет твоя могила, и никто не вспомнит твоего имени. Убей меня, и я буду ненавидеть тебя после смерти. Ненавидеть твою ложь, ненавидеть за то, что ты посмел предстать перед ней! Перед ней! — голос вновь изменился. Послышались нотки истерики, что взорвались новым потоком безумия. — Она не будет любить тебя! Никогда! Какое право ты посмел пытаться быть мной? Всю… Всю свою жизнь я! Не-е-е-е-е-е-е-т! Ты не заменишь меня, не будешь греться у её ног. Ты сдохнешь, да-да, именно так. Ты уже сдох. Помер. Мой револьвер лишил тебя жизни! Мой револьвер! Мой, револьвер. Ты вот-вот исчезнешь, а я пожру твою душу, и стану истинной для неё. Жалить и кусать… бродить сквозь лес полный змеиных крон! Бродить, жалить и кусать! — незнакомка плюнула кровью в лицо человека. — Она никогда не будет тебя любить! Никто никогда не согреет тебя и не полюбит. Она использует тебя и выбросит, как всех остальных! Потому что ты никто! Ты фальшивка! Пустышка!

— Балдур!

***

Что ты так смотришь на меня, ублюдыш? Взгляни на себя! Слабый и напуганный мальчишка! Думаешь, украл револьвер и стал стервятником? Нет! Ты даже его держать ровно не можешь своими тоненькими ручонками. Ну, давай! Жми на курок! Ха! Ты так и не научился считать! Тренировочными никого не убьешь, даже если они у тебя были бы. Покончим с этим, иди сюда! А-а-а-а! Выродок!.. Я… Я… НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я… А-а-а… УБЬЮ ТЕБЯ! Иди… откуда у тебя он? Нет, стой, что ты делаешь? Не смей вставлять его. Я приказываю тебе не заряжать револьвер! Ты не имеешь права! Лишь стервятники могут… истинные… настоящие стервятники! Хе-хе, ну валяй. Думаешь, молить о пощаде буду? Пошел ты! Ты всё равно сдохнешь, и никто никогда не согреет тебя и не полюбит, ты очередной бездушный выродок! Ты никто! Ты фальшивка! Пустышка!

***

Ноль. Всё затихло, даже каменный гигант, в чьём чреве происходило сражение, замолк. Он более не двигался, позволяя пыли и смерти спокойно осесть. Сырник вытер кровь с лица и посмотрел на человека. Балдур всё еще не отрывал взгляда от размазанными по полу крови и мозгам. Он не отрывал глаз, так как он и не смотрел никуда. Нависла тишина, разорвать которую не смог бы даже самый искусный клинок. Иллюзия тьмы рассеялась полностью, открывая перед собой огромный зал, среди которого гулял свежий горный ветерок. Он врезался в сознание головокружительным и одурманивающим запахом. Выход был уже близок, на расстоянии вытянутой руки, но вдруг раздался голос. Голос, который решит всё, голос, рожденный из самой утробы каменной темницы. Голос, что смертельно пропел.

— Здравствуй, Балдур.

58

Как легко оказаться в пучине собственных мыслей, попросту забыв обо всём. И наслаждаясь запахом свежего воздуха, оградиться от окружающего мира, закрывшись в своём маленьком мирке, где всё происходит именно так, как хочется нам. Луна стояла высоко в зените и нежилась своим отражением в беспечной глади воды. Чириканье птиц, сменилось редким завыванием, что доносилось откуда-то издалека, и иногда сменялось отрывистыми щелчками.

Малейшие, едва различимые приливы небольшого озерца, оставляли тёмные следы на сырой и холодной земле. Высокая трава приятно ласкала щеки и задиристо щекотала нос. Одно одинокое облако в форме гор далекого востока Бролиска, где тот сходился с соседствующими землями давних соседей, позволило себе на несколько секунд оказаться возле небесного диска. Оно махнуло рукой в приветственном знаке, будто здороваясь со старым знакомым и отправилось восвояси.

— Болит? — раздался женский голос.

— Нет, — ответил мужчина. — Почти уже прошло.

— Сильно болело? Долго?

— Не будем об этом. Лучше расскажи, как всё прошло?

— А что рассказывать? — она легла рядом, задумчиво всматриваясь в ночные звезды. — Классический монолог, пару колких замечаний, взгляд полный укора. Перечень всё тех же имен, с кем я должна сходить куда-то. Про себя услышать хочешь?

— А стоит?

— В этот раз я тебя пожалею, Луна чересчур красива, не хочу спугнуть.

— Послушай, — произнес он, с нотками нерешимости в горле. — Я тебя никогда не спрашивал, но всё же. Не отвечай на мой вопрос, если не хочешь, я пойму.

— Не знаю, — опередила она его. — Есть такие вещи, которые и тысячами слов не выразить полностью. Всегда останется нечто, что будет добавить, в то время как другое придётся убрать. Составить полноценный ответ, описать всё составляющие своего душевного состояния, как собрать старую добрую мозаику. Вроде бы как собираешь, картина складывается полная, но всегда какой-то части не хватает, и ищи её повсюду. Понимаешь?