Магда — это красный Джип Чероки, который достался Эврике от Роды. Для Эврики он был слишком новым и слишком красным. Если поднять все окна, ничего не слышно, и это создавало впечатление, что она находится в склепе. Кэт настояла на том, чтобы имя машины было именно Магда, потому что по крайней мере всегда будет повод посмеяться над джипом. Он был отнюдь не так крут, как бледно-голубой Линкольн Континенталь отца, на котором Эврика училась водить, но хотя в нем была убийственная стерео система.

Она подключила телефон и врубила школьное радио на полную. Каждый будний день после школы они ставили лучшие песни самых лучших местных и инди-групп. В прошлом году Эврика работала диджеем на радиостанции; по вторникам после обеда она вела шоу, которое называлось «Скучающие на реке». У них в этом году также было место для нее, но она больше не хотела этим заниматься. Она с трудом узнавала девушку, которая крутила старые песни в стиле зайдеко и современные попурри; не говоря уже о том, чтобы снова попытаться заняться этим.

Опуская все четыре окна и люк вниз, Эврика резко завела машину под мелодию из песни «It’s not fair» Faith Healers, группа, созданная несколькими ребятами из школы. Она выучила весь текст песни. Сумасшедшая басовая линия все быстрее приводила ее ноги в движение и послужила причиной почему она откапала старую дедушкину гитару. Она самостоятельно выучила несколько аккордов, но с весны так и не брала в руки гитару. Она не представляла, что она могла бы сейчас сыграть, когда Диана умерла. Гитара лежала без дела в углу спальни под небольшой картиной, на которой была изображена Екатерина Сиенская; Эврика принесла ее из Сахарного домика своей бабушки после ее смерти. Никто не знал откуда икона попала в домик. Насколько Эврика помнит, у ее бабушки изображение святой покровительницы и защитницы от огня висело над камином.

Ее пальцы постукивали в такт по рулевому колесу. Доктор Лэндри не знала о чем она говорит. Эврика испытывала нечто, что-то похожее на… недовольство, что она потратила еще один час на другую серую комнату для терапии.

Но она испытывала и другое: Холодный ужас, появляющийся всякий раз как она проезжает по самому даже короткому мосту. Изнуряющая печаль, наполняющая ее в момент бессонницы. Тяжесть в костях, которую она заново испытывает каждый день при отключении будильника на своем телефоне. Стыд, что она спаслась, а Диана — нет. Гнев, что какая-то нелепая вещь забрала ее мать.

Тщетность в поисках способа отомстить волне.

Когда Эврика позволяла себе углубляться в грустные мысли, это неизбежно оказывалось бессмысленным. И это ее раздражало. Поэтому она сдавалась, и старалась концентрироваться на вещах, которые она могла контролировать — например, возвращение в кампус, решение которого все еще ожидало ее.

Даже Кэт не знала появится ли сегодня Эврика. Она была лучшей на 12 километрах. Ее одногруппники жаловались, но для Эврики, погруженной в гипнотическое действие длинной дороги, это помогало восстановить силы. С одной стороны Эврика хотела разогнать ленивых детей, а с другой стороны она ничего не хотела делать, кроме того как уйти в спячку на месяц.

Она испытывала абсолютное недопонимание, но никогда не призналась бы Лэндри. Люди не знали, что делать с мертвой матерью, а тем более с живой, суицидальной дочерью. Их неэмоциональные подбадривания и сжатие плеча в знак понимания заставляли Эврику чувствовать себя странно. Она не могла понять бесчувственность, которая заставляла кого-то говорить: «Бог должно быть соскучился по твоей маме на небесах» или «Это возможно сделало тебя лучше, чем ты была раньше».

Та группа девочек в школе, которая раньше бы никогда и не признала ее, проезжала мимо почтового ящика после смерти Дианы, чтобы оставить вышитый крестиком браслет дружбы. Сначала в первый раз наткнувшись на них в городе, она избегала зрительного контакта с ними. Но после того, как она попыталась себя убить, это больше не было проблемой. Девочки первыми отвели взгляд. У жалости тоже есть свои пределы.

Даже Кэт только недавно перестала плакать при виде Эврики. Она сморкалась и говорила сквозь смех: «Мне даже не нравится моя мама и если бы я ее потеряла, я бы быстро забыла».

Эврика именно потеряла ее. И если она не расклеивается и не плачет, не бросается на руки первого встречного кто хочет обнять ее и не покрывает себя самодельными браслетами, думают ли люди, что она не скорбит?

Она скорбела каждый день, постоянно, каждой частицей свой души.

Ты сможешь найти выход из убежища в Сибири, доченька. Голос Дианы возник в ее голове в том момент как она проезжала мимо выбеленного магазина наживок и поворачивала влево на гравийную дорогу, окруженную высокими стеблями сахарного тростника. Земля на обеих сторонах этого участка дороги в три мили между Нью-Иберией и Лафайеттом была одной из самых красивых среди трех приходов: огромные живые дубы занимали голубое небо, высокие поля, усеянные барвинками, одинокий вагончик с плоской кровлей на сваях, находящийся примерно в четверти милях от дороги. Раньше Диана любила проезжать эту часть пути в Лафайетт. Она называла ее «последний вздох деревни перед цивилизацией».

Эврика не ездила по этой дороге с тех пор, как Диана умерла. Она повернула на эту дорогу так спокойно, не думая, что это может причинить ей боль, но в данный момент она не могла дышать. Каждый день все новая боль снова и снова находила ее, ударяла ее, словно печаль была ее убежищем, из которого не было никакого выхода, кроме как умереть.

Она чуть не остановила машину, чтобы выбраться из нее и убежать. Когда она бежала, то прекращала думать. Ее голова очищалась, ветки дуба обнимали ее своим пушистым испанским мхом, и только стук шагов, жжение в ногах, биение сердца и непрерывная работа рук растворились в дороге, пока она не осознала, что находится довольно далеко.