Редко, очень редко вдруг в августе снова зацветёт сиреневый куст. Будто хочет поглядеть - хороша ли нынче рябина?

Срублю себе дом и посажу у крыльца сирень и рябину.

Справа - сирень, слева - рябину, а сам посерёдке сяду.

ПЫЛШЫКЫ

– Пылшыкы пришли, - сказала Орехьевна.

– Кто?
– не понял я.

– Ты что, оглох, что ли? Пылшыкы.

"Что за жуть такая? Что за пылшыкы?" - подумал я и выглянул в окно.

По деревне шли два здоровенных мужика в телогрейках, перепоясанных верёвками, за которыми торчало по топору. Один нёс на плече двуручную пилу.

– Эй, матки-хозяйки, - сипло покрикивали они, - кому попилить-поколоть?

– Спасибо, батюшки пылшыкы-колшыкы, - отвечали хозяйки, - всё попилено-поколено.

– Сейчас весна, - говорили другие, - на лето много ли надо дров? Осенью приходите.

– Жалко пылшыков, - сказала Орехьевна.
– Работы нету. Ладно, пускай у нас пилят. А я им картошки наварю. Будете за картошку пилить, батюшки пылшыкы?

– За картошку попилим, за капусту поколем, - торговались пильщики.

Полдня возились они и ладно работали, попилили-покололи у Орехьевны все дрова. Сели картошку есть с квашеной капустой.

– Я уж вам капусту постным маслом полью, - хвалилась Орехьевна.

Долго ели пильщики, а потом полезли на сарай и легли на крыше передохнуть.

– Пылшыкы на крыше спят! Пылшыкы на крыше спят!
– кричали ребятишки, бегая под сараем.

– Эй, пылшыкы!
– кричали им прохожие.
– Вы чего это на крыше спите?

Пильщики не отвечали. Им, видно, с крыши не было слышно.

– Пригрелись на солнышке - вот и спят, - отвечала Орехьевна.
– Сейчас весна, самое время на крыше спать, на земле-то - сыро.

– Да ты бы их в доме положила.

– Вот ещё! Может, им и перину вспучить?!

Отдохнули пильщики и пошли в другую деревню пилить-колоть, а я полез на крышу, на их место.

Хорошо, тепло было на крыше. Пахло старыми сухими досками и почему-то мёдом.

"Да, - думал я, задрёмывая, - не дураки были пильщики. Наелись картошки - и на крышу!"

ШАТАЛО

Пошла по воду Орехьевна, но тут же воротилась.

Грохнула в угол коромыслом, брякнула пустыми вёдрами.

– Ну, аньдел мой, сам иди!

– Что такое?

– Он опять сидит.

– Кто?

– Шатало чёрное.

– Ну и что? Сидит, никого не трогает.

– Ну да! Не трогает! Я только к колодцу, а он передо мной дорогу перебежал.

Я взял ведра и пошёл к журавлю-колодцу.

В белой рубашоночке, которая сияла из-под чёрного костюма, Шатало и впрямь сидело на дороге.

Заприметив меня, Шатало выгнуло дугой спину, томительно потянулось и сказало: "Мррру я, мррру..."

– Врёшь - не умрёшь, - сказал я, - сиди спокойно, дай воды набрать.

"О, мррру я..." - ответило Шатало и, лениво поднявшись с места, пересекло дорогу перед моим носом.

Волей-неволей я остановился - переходить Шаталью тропу не хотелось. С другой стороны улицы Шатало внимательно глядело, что я буду делать.

– Плевать я на тебя хотел, - сказал я, - не верю в кошачьи приметы.

И я пересек невидимый путь Шаталы и пошёл к журавлю-колодцу. А колодец у нас и вправду чистый журавель. Так всегда наклонится, что достанет носом в самую середину земли. И всегда принесёт воды чистой, сладкой, средиземной.

Повесил я на нос журавлю ведро, нырнул журавель в глубину земли, а вынырнул без ведра.

– Тьфу ты пропасть... провались. Ну, Шатало!..

Оглянулся я - а Шатало сладко потягивается.

"Мррру я, мррру..." - мрёт от удовольствия.

Сбегал я домой за "кошкой", привязал её к носу журавля. Шарил-шарил в глубине земли - нашарила "кошка" ведро. "Кошка"-то моя - это три стальных крюка.

Понёс я воду домой, да по дороге поскользнулся - воду расплескал, с полведра осталось.

А Шатало уж на крыльце встречает, к ногам моим ластится: "Ой, умррру я, умррру..."

Глаза у него сияют, усы торчат, рубашонка белая горит из-под пиджака. Веселится Шатало, молока хочет.

Орехьевна вынесет ему, бывало, молока - пей, Шатало бродячее!

Напьётся Шатало и сгинет, день не приходит, два, а после опять сидит у колодца, добрым людям дорогу перебегает.

Пойдёшь за водой, положишь ему нарочно окунька, чтоб не перебегал, так он, хитрый, вначале перебежит, а уж после к окуньку возвращается.