— Что за черт? — воскликнул человек впереди меня. — Что мы вообще здесь делаем? — Он обернулся ко мне — плотный мужчина в мокрой темной куртке, с широко открытыми глазами и перекошенным ртом. — Боже! — завопил он и заспешил ко мне, колотя по воде руками.

Вдруг он остановился, пошатнулся, и на лице его отразился новый ужас. Бедняга начал дергаться, брыкаться, но что-то держало его и не отпускало. Вода вокруг стремительно багровела, а он, не переставая, визжал на самой высокой ноте и все крутился и дергался с поднятыми руками, как человек, отбивающийся от собаки.

Венди перестала тащить меня и заплакала.

Повсюду сновали черные серповидные плавники, а люди уходили под воду, крича и вырываясь. Забыв обо всем на свете, я бросился к берегу, высоко поднимая ноги и громко шлепая по воде. Один раз я угодил в яму, споткнулся, упал и, готов поклясться, кричал под водой, пока наконец не поднялся и не рванулся вперед, а потом рухнул, почувствовав под собой сухой песок.

Не скоро смог я поднять голову и посмотреть через плечо на море.

Там уже никого не осталось…

Как-то вечером, несколько дней спустя, я сидел на парапете набережной с одной девушкой. Вообще-то тогда возникало много таких вот случайных знакомств посреди всеобщей растерянности, когда привычный уклад рухнул и людям пришлось заново искать место в жизни.

— Пятьдесят лет! — говорила девушка. — Пятьдесят лет они знали, что это должно случиться, и никто ничего не делал. Сволочи…

Все шесть аркадийских лун сияли на небе, и было светло почти как днем, так что мы очень хорошо видели бесформенный предмет, плававший в глубине неподалеку от нас. За спиной стояли сожженные пустые коробки домов. Едкий дым пожарищ смешивался со смрадом смерти.

Перед нами лежала местная гавань — небольшой прямоугольный, с довольно узким входом. На поверхности воды бросался в глаза необычный рисунок: от нескольких точек по периметру гавани шли извилистые светящиеся дорожки, похожие на змеек в лучах заходящего солнца. Эти дорожки сходились у входа в гавань и дальше растворялись в море. Они состояли из планктона, из миллиардов крошечных рачков, порожденных Разумами.

— Я все еще чувствую их, — сказала моя спутница, глядя на гавань. — А ты?

— Сейчас — нет. — Я проглотил таблетку «Иммунола», а еще одну предложил ей.

— Ну хорошо, пусть чернуги защищали их, пока они выводили потомство, медленно проговорила она, не прикасаясь к пузырьку, — и за это они кормили чернуг. С их точки зрения, это было вполне оправданно. Но мы-то здесь при чем? Мы же им не угрожали.

— Вряд ли они это понимали.

Разговор увял; я тоже смотрел на гавань, на зловещую люминесцирующую полосу, начинавшуюся в каких-нибудь десяти метрах от нас. Потом облако закрыло Далет, по воде побежали концентрические круги, а посередине появился он — сияющий шар, размером чуть больше человеческой головы.

С ужасом и отвращением, не в силах отвести взгляд, мы следили, как он покачивается на поверхности. В воздухе запахло гнилой рыбой. Шар начал вращаться на ветру, а потом вдруг высоко подпрыгнул и плюхнулся метра на три ближе к нам.

— Что за черт!..

Моя подруга вскочила. И тут наконец мы разглядели плавники чернуг, которые кружились рядом, бросаясь время от времени вперед, после чего шар взлетал в воздух и снова падал, а его толкали в разные стороны, а острые зубы раздирали гниющую плоть и пожирали ее с громким чавканьем…

А по всему периметру гавани остальные Разумы всплывали на поверхность, и свечение их бледнело, потому что они исполнили свое предназначение и теперь умирали. Люди могли жить спокойно еще пятьдесят два года.

Стаканчик аркадийского скотча хорош для создания созерцательного настроения, но на умственные способности влияет отрицательно.

Выйдя от Суиндонов, я не пошел домой, а прогулялся вдоль северного хребта, останавливаясь везде, где между деревьями проглядывала река. В этот вечер на небе светили четыре луны; их отражения танцевали на быстринах, кружились в водоворотах, глядели на меня из заводей, словно серебристые глаза.

А в моей голове с той же бездумностью танцевали, кружились и вспыхивали воспоминания: детство, все знакомые девушки, все работы, которые я потерял. Отчаяние, в каком два года назад я эмигрировал на Аркадию, кошмар, которым встретила меня планета — ведь меня угораздило прилететь во время Передающего Эффекта, — и то, как потом мне удалось зацепиться в Риверсайде.

Наконец я дошел до своего любимого обрыва над бухточкой, которую местные жители называют Якорной Заводью. Здесь когда-то обвалился крутой берег, и у воды образовалась россыпь валунов. Таинственное и романтическое место, в котором полагается целовать девушек. Я загрустил при мысли о своем одиночестве.