Дорогая мамочка!

Папа застрял в городе, мы с Джеем пошли к Хефле. Бекки тебя ждала. Я ей сказал, чтобы шла на концерт.

Перри

И тут она неожиданно залилась слезами, не пролитыми во время исповеди. Что бы ни значил для нее Расс (даже если бы не значил ничего), как бы худо он ни ладил с Перри, он навсегда останется тем, кого Перри называет “папой”, всегда будет его отцом. И до чего же несправедлива она к Бекки – думала, что дочь не пойдет на прием. До чего же трогательно Перри старается вести себя как взрослый, и так великодушно упомянул, что сестра ждала ее, какие милые и настоящие у нее дети, как ей повезло с ними; одно дело – сказать пышке, я-де плохой человек (в общем и целом), и совсем другое – понять, как плохо ты обошлась с детьми. Она их всех подвела. Бекки послушно ждала ее, и Перри поступил как нельзя лучше.

Мэрион неуклюже стащила с себя тренировочный костюм (взгляд туманили слезы), вытерла голову полотенцем. Она и правда плохой человек, поскольку помимо любви и раскаяния чувствует такую же сильную жалость к себе – за то, что ее вырвали из ярких воспоминаний и фантазий, – и досаду за то, что ее отвлекли от переживаний. А еще ненависть к мешковатому платью, в которое она теперь вынуждена упаковать колбасу своего тела. В ванной, расчесав волосы, она заставила себя встать на ржавые старые весы возле унитаза, дабы задать новый ориентир. В одежде – сто сорок четыре фунта. От такого впору расплакаться. И когда Мэрион вернулась на кухню за сигаретами, уже в хорошем зимнем пальто и хороших, отороченных мехом сапожках, сахарное печенье вновь поманило ее.

Наесться печенья – любопытная реакция на переживания из-за лишнего веса.

– Да ну? – вслух сказала она пышке в своей голове. – Неужели это настолько трудно понять, черт побери? Неужели вам никогда в жизни не было жалко себя?

Покурив на крыльце, чтобы собраться с духом, Мэрион отправилась к Хефле. Все еще мело, но холодный фронт одержал верх, и пахло Канадой. Мэрион подвела детей, и единственное, что ее утешало, – Расс подвел их еще сильнее. Еще неизвестно, кого Мэрион больше хотелось убить, мужа или стройную вдовушку, с которой он укатил в город.

Мэрион подошла к дому Хефле, когда оттуда вышли два священника в одинаковых пальто с собольими воротниками. Священников за пределами церкви она боялась еще с католических времен, и этот страх был связан с атавистическим страхом любых аномалий, даже таких мнимо-похвальных, когда некто наполовину человек, наполовину слуга Божий, давший обет безбрачия. Она топталась поодаль, пока священники садились в “форд кантри сквайр”. Новенький – и в этом ей тоже мерещилась аномалия.

С четой Хефле они были знакомы достаточно близко, поэтому Мэрион вошла без стука. Учуяв тефтели и, к счастью, табачный дым, она достала сигареты и повесила пальто в гардеробной, у лестницы в подвал. Снизу послышались голливудские скрипки и знакомый детский голос: Джадсон.

В подвале, в комнате отдыха, Джадсон лежал на диване меж двух девчонок, в чьих лицах проглядывали неудачные черты Дорис Хефле. Дети смотрели портативный телевизор: шло “Чудо на 34-й улице”. На экране Крис Крингл сидел на кровати маленькой девочки, чья мать, насколько помнила Мэрион, не видела ничего дурного в том, чтобы оставить дочь наедине со странным мужчиной и его пенисом. От крупного плана Санты у нее сжалось сердце. Не самый любимый ее фильм. Мэрион встала позади телевизора, чтобы не видеть экран.

– Привет, мам, – сказал Джадсон.

– Привет, милый. Извини, я опоздала. Ты поужинал?

– Да, а теперь мы смотрим кино.

– Я мама Джадсона, – пояснила Мэрион девочкам.

Она промямлили приветствия. Джадсон сидел, ссутулясь, девочки склонились друг к другу, касаясь его. Джадсон в принципе был доволен всегда и всем, но сейчас Мэрион поразило мечтательное выражение его лица; глаза Джадсона были полуприкрыты. Казалось, он наслаждается не только фильмом. Он походил на кота, разомлевшего от ласки. Мэрион стало неловко: она явно им помешала.

– Ладно, смотрите ваше кино, – сказала она. – Перри наверху?

– Предположительно, – ответил Джадсон, не отрывая взгляда от экрана.

В голосе его сквозила ирония, точно он рисовался перед девочками. Мэрион ушла наверх, упрекая себя, что как мать она ничем не лучше той, киношной. Джадсону всего девять. Она понимала, что у Бекки вот-вот появится парень, а Клему и вовсе давным-давно пора завести девушку, но Мэрион была совершенно не готова к тому, чтобы Джадсон потерял невинность.

В коридоре, спиной к гостям, стояла жена лютеранского пастора, Джейн Уолш: она засунула в рот целое печенье. Да, точно, Джейн, не Дженет. На ее блюдце лежали еще четыре печенья, а ведь она даже толще Мэрион.

– Здравствуйте, Джейн. Я Мэрион, жена Расса Хильдебрандта. Одну поприветствовала, а скольких еще предстоит…

– Эта вечеринка – очаровательная традиция, – ответила Джейн, – но печенье Дорис – не то, что мне нужно в это время года. Вечно их переедаю.

Мэрион больше нравились тефтели. Печенье, хоть и бесспорно шведское, было сухим и безвкусным. Она едва не высказала это суждение, решив покончить с самоцензурой, как вдруг приятный гул голосов в гостиной умолк. Мэрион подумала было, что Дуайт Хефле говорит тост. Но услышала знакомый голос. Перри что-то прокричал – кажется, что он проклят?