Бекки вновь охватило разочарование. Она отвернулась, чтобы спрятать его от Перри.

– Я не пойду на концерт.

– Что?

– Я не хочу об этом говорить.

– Так ты из-за этого плакала? – Он вскочил, горячей ладошкой взял ее за плечо. – Ты не хочешь мне рассказать, что случилось?

Она едва удержалась от смеха.

– В смысле, раз мы теперь друзья? Ну ты и хитрюга.

– Пожалуй, я это заслужил, но ты неверно меня поняла.

– Друзья не лезут в душу.

– Справедливо. Я лишь хочу, чтобы ты дала мне шанс. Я понимаю, что не заслужил твоего доверия. Я вообще ничьего доверия не заслужил. Но я услышал, как ты плачешь, и подумал: “Она моя сестра”.

– Джадсон, наверное, тебя уже потерял.

– Сейчас уйду. Если только ты не хочешь мне рассказать…

– Не хочу.

– Ладно… И все-таки если передумаешь насчет концерта, я побуду с Джеем. А как вернешься, можем сходить погулять.

Бекки ушла к себе и легла на кровать, гадая, с чего это Перри вдруг так добр к ней. Прежде она заподозрила бы его в эгоизме. Но, когда она обнимала брата, в ее душе мелькнуло чувство, что каждый человек и впрямь обладает безоговорочной ценностью. Перри таков, каков есть – с горячими ладошками, избыточно ясными фразами, – и не так-то легко ему было показать ей свою уязвимость. Пойти в церковь вместе с братишкой-укурком, шагать вместе с ним под снегом – трудно придумать сценарий нелепее, но возможность подружиться с Перри привлекала Бекки уже одной своей хрупкостью. Ей не нужно другого брата, кроме Клема, но Клем теперь далеко, и все его мысли заняты очаровательной подружкой. Сблизиться с Перри ей мешало то, что он, будучи умнее, смотрел на нее свысока. Быть может, ей нужен лишь знак, что он ее уважает, что она интересна ему как личность. И теперь, когда он подал ей такой знак, почему бы им, в самом деле, не подружиться? Быть может, так будет лучше для всей семьи, в том числе и для их с Перри неожиданного дуэта.

К Бекки вернулась любовь ко всему свету, с которой она проснулась утром и которую утратила в ледяной пещере Таннерова фургона. Ее охватила благодарность “Перекресткам”, научившим ее рисковать. Она рискнула с Таннером, этот риск причинил ей боль, но сейчас, в свете любви ко всем людям, Бекки поняла, что, возможно, погорячилась, потребовала от него слишком многого, неудачно выбрав момент, слишком увлеклась образом того, как пойдет вместе с ним на концерт. Хорошо это или плохо (пожалуй, все-таки хорошо), но благодаря “Перекресткам” она зажила полной жизнью.

В шесть часов Бекки встала и принялась одеваться, хотя родители так и не вернулись. Она расстроилась, увидев в зеркале, что лицо пошло пятнами, но потом причесалась, накрасилась и постучалась к Перри с Джадсоном.

– Кто там? – отрывисто спросил Перри.

– Игорная полиция. Я вхожу.

Бекки открыла дверь и увидела, что Перри приподнялся на локте, а Джадсон сидит над самодельной игрой, скрестив под собой щиколотки (у любого, кто старше десяти, в такой позе разболелись бы ноги). Еле заметным кивком Бекки подозвала Перри. Он выскочил в коридор.

– У тебя есть глазные капли? – негромко спросила Бекки.

– Да.

Перри умчался на третий этаж, выдав тем самым, где прячет свои припасы. Общее дело, как и общий секрет (то, что Перри и Джадсон тайком играют в военные игры), показали Бекки, какой могла бы стать жизнь, если бы их семья была дружнее и она была бы ее душой.

– Можешь оставить себе. – Перри вернулся с пузырьком капель. – Мне они не понадобятся.

– Ты волнуешься из-за мамы? Из-за того, что она даже не позвонила?

– Думаешь, она замерзла в сугробе?

– Нет, просто странно.

Перри нахмурился.

– Во сколько начинается прием?

– В половине седьмого.

– Я вот что придумал. Хочешь, иди на концерт, а мы с Джеем пойдем к Хефле? Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, тебе жалко пропускать концерт.

– Вряд ли у Хефле ждут в гости детей.

– Надеюсь, ты не относишь меня к этой категории, и ты недооцениваешь Джея. У него зрелая душа.

Бекки смотрела на своего длинноволосого брата. Странное ощущение: этот умник уже не смеется над ней, не представляет для нее опасности – теперь он ее союзник.

– Ты правда мне поможешь?

Больно вспоминать, но когда-то Расс любил Рика Эмброуза.

В Нью-Йорке, в семинарии на Восточной Сорок девятой Расс и Мэрион считались звездной парой, и в их семейной квартире три-четыре раза в неделю собиралась семинарская молодежь: курили, слушали джаз, вдохновенно делились мечтами о возрождении современного христианства в служении обществу. Миловидная хрупкая Мэрион, начитанная глубже и разнообразнее любого из гостей, в узеньких бриджах и мешковатых свитерах, наводивших на мысли о валлийской глубинке, какой ее описал Дилан Томас, была объектом зависти всех однокашников Расса. Все, что делали Расс и Мэрион, считалось классным по умолчанию. И даже когда они сменили Нью-Йорк на Индиану – Мэрион забеременела, и Расс счел необходимым перебраться в сельскую местность, поскольку все его просьбы отправить их в дальние страны встретили отказ, – это решение показалось смелым. Лишь когда Мэрион замкнулась в материнстве, утомилась, отяжелела, а Рассу пришлось сочинять по пятьдесят проповедей в год (Мэрион их переписывала) и читать в двух церквях каждое воскресенье, в половине девятого и в десять часов утра, перед разномастной паствой, не насчитывавшей и трех сотен прихожан, та жизнь, которая некогда по милости Мэрион казалась Рассу необозримой, вдруг сжалась настолько, что не сбежишь. И всякий раз, как ему удавалось вырваться с фермы в Индиане (упросив соседей-пасторов его подменить), съездить на конференцию в Колумбус или Чикаго, поучаствовать в демонстрации за гражданские права, он со сладкой горечью понимал, что они с Мэрион отстали от жизни.

И хотя в процветающем Нью-Проспекте Расс по-прежнему ратовал за социальную справедливость, политическая спячка Первой реформатской едва его не доконала, но Рик Эмброуз встряхнул это сонное царство. Расс искренне считал себя чужаком в состоятельном пригороде, поскольку вырос в семье меннонитов, Эмброузу же это чувство было знакомо лишь понаслышке. Он вырос в благополучной семье в Шейкер-Хайтс, штат Огайо, отец его был эндокринологом, и если в юности Рик бунтовал, то без всякой причины. После выпускного вечера Эмброуз с подружкой сели на мотоцикл и по главной улице укатили прочь из Шейкер-Хайтс. Через месяц, на шоссе в Айдахо, их обогнали четверо подростков на “шевроле”, и вскоре тот на скорости ста миль в час столкнулся с выехавшим наперерез фермерским пикапом. Эмброуз стоял у дороги, смотрел на мертвых подростков, и в ушах его звенел глас Божий. Через семь лет, готовясь стать священником, он почувствовал призвание к работе с трудными подростками. Рассу польстило, что Эмброуз лично явился в Первую реформатскую, дабы ответить на приглашение стать директором молодежных программ. В Оук-Парке Эмброузу предлагали жалованье щедрее, но он выбрал Первую реформатскую, поскольку, по его словам, восхищался неистовой преданностью Расса делу мира и справедливости. “Мне кажется, мы с вами отлично сработаемся”, – добавил Эмброуз.