Она истерически зарыдала. Это отняло время, хотя его у них и так было немного, но облегчило иссушающий паралич, который мучил ее две недели. Это привело ее в чувство и вдобавок немедленно принесло жестокую пользу: заставило Брэдли задержаться дольше, чем планировал, и запутало ту ложь, которую ему придется сочинить дома – из-за того, что не устоял перед слабостью Мэрион. Ее мокрое от слез лицо вынудило Брэдли грубо ее раздеть, и да, она была серьезна. Пока он возился с нею, она не сводила взгляда с его лица, высматривая мельчайшие признаки того, что она уже не вызывает у него прежнего наслаждения. Собственное наслаждение ее не заботило. Ей важен был только Брэдли.

Вечером через три дня он нагрянул к ней на работу и предложил съездить перекусить. По пути в “Карпентере” звериное чутье, подсказывавшее ей, что от таких неожиданных изменений распорядка хорошего не жди, спорило с надеждой, что он наконец-то набрался смелости уйти от Изабеллы. Звериное чутье оказалось право. Сидя в машине возле кафе, Брэдли по-волчьи жадно сожрал бургер (она даже не притронулась к бургеру, лежащему у нее на коленях), слизнул с пальца кровавую каплю кетчупа и сказал, что во время отпуска напряженно размышлял. Он сказал – ох, что же он еще говорил? – придумать, как облегчить им эту боль я сам во всем виноват мне и отвечать заслуживаешь того кто достоин тебя на сто процентов а не на пятьдесят потому что пятьдесят процентов не оставаться с тобой наедине потому что ты всегда будешь той которая нечестно по отношению к тебе просто нечестно я никогда не сумею трезво трезвее это просто нечестно как же я не сообразил самое худшее ужасно трезво какой ужас справиться с этим никогда не смогу пережить… Наблюдая, как оживленно растягиваются его гуттаперчевые черты, она чувствовала, что ее собственное лицо по-хамелеоньи переливается всеми оттенками красного – томат, багрянец, малина, гранат, свекла. Мэрион вообразила, как это выглядит со стороны, и рассмеялась.

Он уставился на нее, и написанная на его лице тревога рассмешила ее еще больше. Она слабо отмахнулась – извиняющийся жест человека, который не в силах перестать смеяться, – и постаралась успокоиться.

– Прости, – сказала она и, не сдержавшись, снова фыркнула от смеха. – Я представила себе мышат.

– Господи. Что тут смешного?

– Бедненький. Тебе пришлось давить их ложкой.

Она опять захихикала, разошлась и согнулась от хохота. Даже если она сознавала, что Брэдли не бросит ее, пока она ведет себя как помешанная, веселье ее было неподдельным. Впредь он подумает дважды, прежде чем появиться с нею на людях. И это тоже ее смешило.

– Я боюсь за тебя, – сказал он, когда она наконец замолчала.

– Бойся лучше за себя, – ответила она. – Я-то побольше мышки.

– Что это значит?

– Сам как думаешь?

Он покосился на припаркованный слева двухместный “форд”, на обтянутую униформой задницу официантки, склонившейся к пассажирскому окну.

– Я хочу, чтобы ты понимала: я никогда этого не забуду.

Лицо его было очень серьезно. Мэрион скроила такую же серьезную мину, но собственная напускная строгость до того ее позабавила, что она снова захихикала.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – произнес он.

– Я стараюсь быть серьезной, но, может, ты меня не так понял.

– Так продолжаться не может, – заявил он.

– Ох. Почему?

– Я уже говорил. Я предупредил тебя сразу. Я не стану разрушать семью. Я не брошу мать моих детей.

– А еще ты говорил, что умрешь, если я не стану твоею. Значит ли это, что ты сейчас умрешь?

Он закрыл лицо руками. Если прежде он ей и нравился, то теперь уже нет, но это волновало ее менее чем когда-либо. Она ясно видела очертания своей одержимости им. Разумнее всего было бы вырвать ее из черепа, но та разрослась настолько, что для этого череп пришлось бы раскроить. Вдобавок Мэрион завораживала красота этой одержимости, пусть и болезненноогромной.

– Я умру без тебя, – произнесла она буднично.

– Не умрешь. Найдешь кого-нибудь получше.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Если честно, не все.

– Ты не прав. – Мэрион открыла дверь. – Вот и все. Я знаю, что ты не прав.

Она шла домой мимо парка Вестлейк, не чувствуя ни капли уныния. Ее переполняло взволнованное оживление, как генерала накануне решающей битвы. В отношениях с Брэдли наступил кризис, и чтобы его преодолеть, придется напрячь ум. То, что она добровольно ушла из кафе, не стала устраивать Брэдли визгливых сцен и умолять его не бросать ее, теперь казалось ловким маневром. Остается только ждать. Брэдли разрывается между работой, семьей и вниманием к ней: ему некогда проявить писательский талант. Мэрион представляла, как через месяц разлуки он без предупреждения заявится к ней домой среди ночи, потому что ему не терпится показать ей написанное и услышать ее мнение, представляла, как они вместе читают страницу за страницей, как она восхищается сценарием, и эти фантазии настолько ее манили, так приятно было снова и снова прокручивать их в голове, оттачивая детали, что в ту ночь она почти не сомкнула глаз. Утром она едва не вприпрыжку побежала на работу. Вместо того чтобы уткнуться в газету, болтала с другими стенографистками и улыбалась неженатым коллегам.

Несколько недель кряду она пребывала в неизменно приподнятом настроении, ободренная уверенностью, что, коль скоро она не докучает Брэдли – пусть думает, как там она, пусть мучается, пусть побудет один, может, что и напишет, – то хитрость ее подействует, и он непременно вернется. Мэрион даже согласилась сходить на ужин и в кино с молодым человеком с работы: вдруг Брэдли случайно увидит ее и будет ревновать. Правда, потом никак не могла вспомнить, сказал ли молодой человек хоть слово, и решила, что, наверное, сама трещала без умолку о Гитлере, Риббентропе и Черчилле. Видимо, так и было. Больше молодой человек никуда ее не приглашал, но Мэрион не расстроилась: для нее он все равно что не существовал. Края существования в целом начали расползаться: сказывалась бессонница. Наконец однажды вечером в сентябре она решила пораньше уйти с работы и заявиться к Брэдли в “Лернер моторе”. Дата, 09/09, этому бесспорно благоприятствовала.

Брэдли пил кофе с мистером Питерсом и побелел, заметив ее. Мэрион нервничала, но, все еще в приподнятом настроении, поздоровалась с девушками так, словно они были ее лучшими подругами. У одной на пальце красовалось помолвочное кольцо, вторая ждала ребенка и собиралась увольняться, одного из рядовых продавцов выгнали. Мэрион отчаянно хотелось поговорить, но сказать о себе было совершенно нечего, и она принялась делиться категоричными мнениями, почерпнутыми из газет, о ситуации в Европе и о том, что Америке необходимо вмешаться. Девушки одна за другой извинились и ушли, осталась только Энн. Она мягко заметила, что у Мэрион нездоровый вид, и та призналась, что ее мучает бессонница. Энн спросила, не хочет ли Мэрион пойти к ней в гости и поесть супу.