Кошка замурлыкала, как будто чьи-то успокаивающие руки погладили ее по спине.

Всю Блюджей-драйв затеняли кроны деревьев, переплетающие ветви высоко над головой, образуя нечто вроде крытой галереи. Летом, должно быть, гулять здесь было одно удовольствие — идешь такой со своей девушкой, болтаешь о рождении детей и о будущем, ранняя утренняя роса испаряется с окрестных газонов. Да и зимой, наверное, тут не хуже — когда снег укрывает кусты подобно глазури на торте, и так и тянет обсуждать сказочные рождественские байки да подтрунивать над видом, с которым твой младший братишка ждет появления Санты.

Но вот в дождливый осенний день Блюджей-драйв представляла тягостное, слишком запустелое зрелище. Огороды, оставшиеся без присмотра хозяек, заросли сорняками. Ковер из разноцветных опавших листьев устилал тротуар. Сточные канавы были переполнены.

Проехав по улице взад-вперед, я подметил в единообразной панораме нетипичный участок — рощу из вязов, дубов и эвкалиптов на небольшом холме, окружавшую какое-то жилье. Дренажные канавы тянулись по обе стороны крутой подъездной дороги, усыпанной гравием. На переполненном почтовом ящике из оргстекла были выгравированы винтажным шрифтом четыре цифры: 1807.

Я припарковался на другом конце квартала. Канавы сходились на середине улицы, где вода закручивалась тугим водоворотом против часовой стрелки. Канализационный сток ревел. Я проверил почтовый ящик, надеясь найти письмо с именем на нем, но обнаружил только гору безымянных рекламных рассылок — «Дорогие друзья, мы рады представить…» и все в таком духе. Участок был огорожен забором из красного дерева, а створки широких ворот удерживались вместе веревкой, продетой через щеколду.

Ни одной машины в поле зрения. Я продолжил подниматься по тропинке — мокрый гравий хрустел под ногами, шум дождя громко отдавался на холме. Подъездная дорожка резко повернула, и я увидел современную скульптуру из кованого железа, осевшую в грязи. Дом в стиле Тюдоров с остроконечной крышей, расположенный в начале длинной аллеи, терялся в зарослях. Большие эркерные окна выходили на восток. Я обошел парадную дверь, прокрался на заднее крыльцо, подергал за ручку. Дом оказался не заперт, но от влаги дверь перекосило и разнесло, она просела в раме на добрых полдюйма. Мне пришлось прижаться к ней плечом и сильно толкнуть — только тогда она поддалась.

Я стоял на широкой ковровой дорожке, тянувшейся вперед, к большим комнатам, каждая из которых отличалась неброским, но явно дорогим декором. Нутро дома вовсе не казалось заброшенным или неухоженным, кругом витал густой аромат освежителя воздуха «Попурри». Пепельница, поставленная на тумбочку в гостиной, была щедро заполнена.

Никаких фотографий в рамках на каминных полках, никаких тарелок в раковине или записок на холодильнике. Ни одной картины на стенах, ни одной безделушки «для уюта». Телевизор отсутствовал. Ничего такого, что добавляло бы индивидуальности и заставляло бы думать, что здесь действительно кто-то живет; я не чувствовал себя незваным гостем — здесь не было жизни, в которую можно было вторгаться.

По левую руку от меня вздымался лестничный пролет с перилами из темного дерева. Я двинулся по нему. Двери спален были распахнуты настежь, выставляя напоказ мебель в стиле ар-деко, матрасы королевских размеров и пустые книжные шкафы. Третья комната в другом конце узкого коридора привлекала внимание — с той стороны доносился запах вовсе не мяты и даже не вишни в цвету. Дверь была закрыта, но поддалась с легкого толчка.

На кровати лежало тело.

Две видеокамеры на штативах стояли направленными в ближайший угол; звуковое и световое оборудование стоимостью в несколько тысяч долларов выстроилось у стены и занимало полки. В ванной пахло рвотой, хлоркой и дешевым персиковым шампунем.

Высокотехнологичная развлекательная система, поставленная в большой сводчатой гардеробной, была частично разобрана: стереосистема, проигрыватель компакт-дисков и японский видеомагнитофон, подключенный к двадцатисемидюймовому телевизору, стояли там. Стол с компьютером почти целиком заслоняли стопки одежды и каких-то бумаг. Сейф с трудом втиснулся в оставшееся пространство.

Девушка на кровати с балдахином лежала обнаженная, если не считать расстегнутой голубой рубашки и пары белых чулок, один из которых был разорван до середины икры. Повернувшись боком, она почти соскользнула с простыней, опустив голову на пол, груди внушительных размеров отвисли чуть ли не до плеч. Они слегка вздымались, так что она была жива, но я все равно проверил ее дыхание. Уж не знаю, за какие такие грехи к ней прицепилось прозвище Барахолка, но это была именно она, Лиза, девушка с вечеринки у Сьюзен.

Рассыпанные на ночном столике розовые и белые таблетки покоились в солидной горке кокаина. Дыхание Лизы было пугающе учащенным, и мне потребовалось некоторое время, чтобы привести ее в чувство. Ее веки затрепетали, а глаза забегали по кругу, прежде чем сфокусироваться на мне.

— Кто ты? — спросила она, а затем снова «отъехала».

Хорошенькая, но не прямо-таки высший класс; как раз такие наиболее востребованы в порноиндустрии — все-таки с идеальной внешностью туда редко попадают. Возможно, я корчил из себя сноба — другой бы сказал, что деваха хоть куда. Немного полноватая, черты лица резковаты, но грудь и задница на месте. Кто-то хорошенько ею воспользовался, после чего ушел, нимало не заботясь о дальнейшей ее участи.

По коже Лизы стекал пот. Она сопела, сжав между ног подушку. Я затащил ее назад на кровать, уложил поудобнее голову. Изо рта у нее пахнуло рвотой, на коленях и бедрах я заметил свежие синяки. Когда я натянул на нее испачканную губной помадой простынь, она стала похожа на невинную девочку-подростка. Я чувствовал себя лет на десять старше ее. Возможно, именно столько лет нас реально с ней разделяло.

Я заглянул в шкаф из кедра, осмотрел наряды — черно-белый кружевной костюмчик горничной с чепчиком и фартуком, синяя полицейская униформа и юбка с рискованным разрезом, наряд медсестры, больше похожий на ночнушку, цельный кожаный комбинезон со стальными заклепками и болтающимися цепочками.