Кэрри светилась заботой и любопытством, в ее глазах плясали участливые огоньки. Ей до смерти хотелось задать мне миллион вопросов, но я видел, что Джек уже сказал ей не допрашивать меня в таком плачевном состоянии.

— Как дела, дружище? — спросил он.

— Пока держусь, — откликнулся я. Больничная еда на подносе представляла собой самое неаппетитное зрелище из всех виданных за жизнь — что-то вроде полуфабрикатов, только еще и скверно дефростированных, — но мне было все равно. Я сейчас съел бы что угодно, не задаваясь лишними вопросами и не воротя нос.

— Держишься, значит? — Кэрри фыркнула. — По писательским меркам — довольно-таки скупая характеристика собственного состояния.

— Я жив, у меня все чешется, и еще у меня запор.

— Вот, уже лучше, — похвалила она. — Но, похоже, ничто из этого особо не повлияло на твой аппетит.

— После того как меня отучили от маминых вафель, все остальное по сравнению с ними кажется деликатесом.

Джек рассмеялся.

— Я буду иметь это в виду, когда ты в следующий раз заглянешь ко мне на ужин и будешь ныть из-за «слишком сильно обжаренной говядины». И из-за того, что у меня пива нет в холодильнике.

— Пиво — это другое.

Его улыбка гасла на глазах, будто поддерживать ее стоило ему неимоверных сил. Он сжал губы в тонкую полоску — а затем обратился ко мне предельно серьезным тоном; глаза его при этом лучились гневом и страхом.

— Ты уверен, что с тобой действительно все в порядке, дружище?

— Господи, эти бинты… — добавила Кэрри.

— Не так все плохо, как кажется, — сказал я, сглатывая коричневую кашицу со вкусом овсянки и апельсина. Джек хмыкнул. Интересно, это Кэрри его научила издавать эти звуки или она от него эту манеру переняла? Две крупные слезы скатились по ее щекам, когда она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Затем Кэрри повернулась, чтобы выйти из комнаты.

— Прошу, не говори Линде! — сказал я ей вдогонку; с меня пока достаточно проблем.

— Уже сказала, — сообщила она, — но я не думаю, что она придет. Не то чтобы тебя это волновало, конечно… — Она зарыдала еще сильнее, закрыла нос платком и убежала.

— Не хочешь ввести меня в курс дела? — спросил Джек.

Именно этого, если честно, я и надеялся избежать — покуда делу не будет придан единственно верный курс.

— Что тебе разболтал Харрисон?

— Немногое. Кэрри права — вы, писатели, довольно скупы на слова. Я только знаю о вечеринке, на которую ты ходил, и о девушке, с которой ты замутил. Мне очень жаль.

Мне вдруг показалось совершенно неправильным, что кто-то, кроме меня, выражает по поводу смерти Сьюзен сожаление.

— Как долго вы здесь проторчали?

— Заходили дважды вчера и разок — сегодня утром. У меня снова ночная смена, так что через несколько минут мне придется уйти, но я решил попытать счастья еще разок. Но лейтенант глядел на нас волком.

— Не видал тут кого-нибудь незнакомого?

— Какую-то высокую блондинку с ямочками на щеках. Она приехала в ту минуту, как только мы с Кэрри вошли сюда.

Джордан.

— Больше никого?

— Нет, а что?

— Кто-нибудь покормил моих собак?

— Это сделала Кэрри. Нашла твой запасной ключ. — Джек нахмурился. — Как-то ты не слишком охотно вводишь меня в курс.

Я подумал, что вполне могу отмазаться от расспросов, сославшись на сотрясение мозга. Мне казалось, что разговор об убийце произведет на него такое же впечатление, как разговор о контрактах с издательствами — на Харрисона. Джек имел дело с этим всю жизнь; он закалился за годы службы в полиции, но в чем-то совершенно растерял хватку, как и я сам. Перемены в нас стали столь существенными, что мы двое уже не могли общаться на определенные темы. Были такие вещи, о которых Джек упоминал мимоходом, но никогда по-настоящему не делился ими со мной; я делал то же самое. Я хотел, чтобы он был на моей стороне, когда я вернусь в строй и продолжу трясти семейное древо Хартфордов, но также я понимал, что он мало что сможет сделать, чтобы защитить меня от Смитфилда или кого-либо еще.

— Прости меня, Джек, — сказал я, на деле не чувствуя ни капельки вины. И даже не из-за того, что мне не хотелось втягивать его в свои дела, — я не ощущал перед ним вины за то, что переспал с Кэрри. Он-то интрижки на стороне заводил не раз и не два и о них рассказывал мне с молодецкой гордостью, как о каких-то личных успехах. А вот с ним я о Кэрри поговорить не мог.

Джек пристально посмотрел на меня. Хмурость исчезла, сменившись чем-то другим, похожим на стыд. Прежде чем я успел сказать что-либо еще, в палату вошла Джордан. Я повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и перед моими глазами вспыхнула молния боли. Я слабо улыбнулся ей, и Джек оказался достаточно любезен, чтобы наскоро распрощаться.

— Мы еще поговорим позже, — сказал он. — Завтра утром.

— Завтра утром меня здесь не будет.

— Тогда свидимся у тебя дома.

— Хорошо, — сказал я. Он готов был выйти с секунды на секунду, и все же, поскольку между нами происходило что-то, чего мы не могли досконально осознать, мне пришлось добавить: — У вас с Кэрри все будет хорошо. Она — твоя судьба. — Прозвучало это ужасно неправильно.

Он прошел мимо Джордан, даже не взглянув в ее сторону. Девушка одарила меня улыбкой и сказала: