— Помни, о, всемилостивейшая Дева Мария, что никогда не было известно, чтобы кто-либо, кто бежал под твою защиту, умолял тебя о помощи или искал твоего заступничества, остался без ответа. Вдохновленный этой уверенностью, я лечу к тебе, о, Дева из дев, моя Мать; к тебе я прихожу; перед тобой я стою, грешный и печальный. О, Матерь Воплощенного Слова, не пренебрегай моими мольбами, но, по милости Твоей, услышь и ответь мне. Аминь.

Я не знаю, чего ожидаю, но знаю, что я не прощен. Эта темная грязь неприятно бурлит внутри меня, душит меня.

— Сейнт? — Я поднимаю голову на звук голоса моего брата. Джудас стоит в нескольких футах от меня, его лицо в замешательстве. — Что ты… — он замолкает, его взгляд падает на мою рубашку, на мои руки. Он бросается вперед. — Вставай, — шипит он, хватая меня за бицепс и поднимая на ноги. — Пошли, — он нервно оглядывается по сторонам, увлекая меня к своему кабинету через заднюю дверь.

— Нет, — я сопротивляюсь его хватке. — Мне нужно покаяться.

— Тебе нужно снять эту рубашку и смыть гребаную кровь с рук, — он бросает еще один нервный взгляд на двери церкви. — Господи, ты, что, хочешь, чтобы тебя арестовали? Ты не можешь просто так войти сюда.

— Мне нужно покаяться, — наши глаза встречаются, и на этот раз напряжение между нами исчезает. Он нужен мне прямо сейчас, и он это видит. — Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты выслушал мою исповедь.

Глубоко вздохнув, он проводит рукой по своим черным как полночь волосам.

— Ладно. Прекрасно.

Он отпускает меня и подходит к исповедальне, заходя внутрь. Я следую за ним, проскальзываю на другую сторону и задергиваю за собой занавеску. Я нахожусь на судейском месте, и впервые я не чувствую себя посвященным или близким к Богу. Я никогда не был так далек от него.

Я перекрестился.

— Прости меня, отец, ибо я согрешил. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, прошло две недели с момента моей последней исповеди.

— Я выслушаю твою исповедь, — говорит Джудас с другой стороны разделительной решетки.

— Я убил человека, — от ужаса, когда произношу эти слова вслух, у меня по спине пробегает ледяная дрожь, будто сам дьявол дразнит меня, смеясь над моей духовной кончиной.

— Почему? — Вот в чем вопрос.

— Я не знаю. Он… Я потерял контроль.

— Ты никогда не теряешь контроль, Сейнт. — Но я это сделал, и с человеком, который для меня ничего не значил. Я проклял свою душу из-за Эштона Хейнса — грешника и грязного богохульника. Как такое могло случиться? Как это произошло? — Ты слишком сильно боишься Божьего гнева. — Он прав, но это не помогает!

— Он причинил ей боль. — Он причинил ей боль, и это свело меня с ума. Я смотрю на свои руки, узкий луч тусклого света проникает сквозь занавеску, давая мне ровно столько, чтобы увидеть ржаво-медный оттенок, окрашивающий мою кожу.

— Кому?

— Иден, — я наклоняюсь вперед, моя голова опускается на руки, когда я пытаюсь втянуть воздух поглубже в свои горящие легкие. — Он причинил боль ангелу. Лгал, развращал. Он был грешником, Джудас. Грешником! — Тишина — единственный ответ, который я получаю, и мое сердце заходится в беспорядочном ритме. — Убивать нельзя. Я навеки проклят. — Обречен.

Молчание продолжается и кажется бесконечным, пока мой брат, наконец, не заговаривает:

— Ты абсолютно веришь в Бога?

— Конечно.

— Тогда задумывался ли ты когда-нибудь о том факте, что Он создал тебя таким? Ты — психопат, Сейнт. — Я помню, как впервые услышал это слово, сидя в кабинете психиатра в возрасте восьми лет. Врач сказал, что у меня проявлялось психопатическое поведение. Я до сих пор могу с ясностью представить выражение лица моей матери, ее ужас, и то, как она вцепилась в золотое распятие, которое всегда висит у нее на шее, даже сейчас. — Убивать — это сама твоя натура. Возможно, именно в этом и был его замысел.

— Это Его испытание, ниспосланное на меня, и я провалился.

— Возможно, а, может быть, ты и не такой злой человек, каким себя считаешь. Если плохой человек борется со своей природой, чтобы попытаться стать лучше, разве этот бунт против самого себя не делает его хорошим по умолчанию?

Я хочу верить его словам, но не могу.

— Убийство — это дело рук дьявола в чистом виде.

— Разве ты не видишь, что этому всегда было суждено случиться? Такова твоя природа, таким он тебя создал.