Рывок. Даня стянула брюки и вытянулась во весь рост.

Смотри же, Принцесса. И ужасайся.

Чудовище чудовищно.

Испытай отвращение.

И беги, Принцесса.

Беги…

Глава 30. Мир для двоих

Ее тело - не воплощение роскошных форм и изящных изгибов.

Ее грудь - не храмы на просторах эдемских садов.

Ее руки исчерчены только-только зажившими царапинами и усыпаны маленькими темными кровоподтеками - результат игры в благородную спасительницу.

А ее ноги…

Взгляд Дани был устремлен в потолок. Вот и все. Пелена спала. Иллюзорная защита собралась слоистой кучей у ее лодыжек. Как только завязки на талии ослабли, легкие брюки с готовностью поползли вниз. Будто с начала времен ждали именно этого.

Стыд боролся со страхом. И к их битве вот-вот готово было присоединиться отчаяние.

Нелепейшая ситуация.

Она, стоящая на кровати в гостиничном номере со спущенными штанами и полным хаосом в голове.

Перед восемнадцатилетним юнцом.

Она - уже давно не невинная школьница. Не кроткая овечка. Не робкая простушка.

И оглушена страхом.

Она, Даниэла Шацкая, до смерти боится реакции мальчишки. Дыхание которого едва улавливалось в воцарившейся тишине.

«Не могу смотреть.
– Даня душила взглядом ветвистую тень ветки на потолке.
– Как же стыдно».

Ее бил озноб.

Хотелось сдохнуть.

А разум все никак не мог поверить, что она действительно решилась сотворить такое.

«Он испытывает отвращение, когда смотрит на обнаженную девушку, так ведь говорила Регина? А как тебе девица с расчудесной композицией из мерзких шрамов и тошнотворных рубцов?
– Даня судорожно выдохнула, чувствуя себя моделью для скульптора, интересующегося шоу уродов.
– Как тебе эта колоритная и выпуклая картинка? А, мальчик?!»

Она вся обратилась в слух.

Идиллия должна когда-нибудь прерваться. Девственное умиротворение тишины разорвут душераздирающие хрипы и звуки удушающего кашля, болезненный стон и звучание шлепка прижатой ладони к повлажневшим губам. Подкатывающаяся тошнота полностью завладеет его восприятием, и он кинется прочь, вожделея лишь образ двери в ванную комнату, за которой его израненная сущность сумеет на время скрыться от уродливого образа.

Даня, смирившись с неизбежным, закрыла глаза.

«Топот. Бег. Ну же. Я жду. Мне нужно прочувствовать боль от твоего отступления».

Ее бедра что-то коснулось. Легко. Мягко.

Нежно.

Коснулось самого уродливого рубца, немедленно зашедшего дикой пульсацией, будто разбуженная темная тварь.

Взгляд метнулся к источнику мучительной нежности.

Чужая рука на ее бедре. Там, где еще никто никогда не касался. Мимолетные прикосновения чужаков, когда-то скрашивающих ее уединение и разделяющих редкие позывы ненасытной похоти, добирались до этого места, но каждый раз ограничивались довольствием от ощущения плотной ткани под пальцами вместо ответного порыва разгоряченной обнаженной кожи. Уродство всегда было скрыто. Ради спокойствия этих «временных переменных», проставленных в уравнении ее похотливых желаний. Обоюдное удовольствие друг для друга - без волнения и страха, и она могла оградить этих чужаков - чаще неимоверных добряков - от необходимости постигать все тайны ее покалеченного тела. И Даня делала это - ограждала их снова и снова, - хотя бы ради того, чтобы выразить благодарность за созданную иллюзорную связь.

Никаких обязательств. Неважно, что чужаки готовы были к чему-то большему, она заранее милосердно дарила им спасение от тяжкого груза.

Связь не разорвана. Она никогда и не создавалась. Вы свободны. Живите дальше в счастливом неведении о том, чего по-настоящему сумели избежать…

Однакоэта ладоньне столкнулась с привычным препятствием. Источаемое ею тепло никто не защитил от ужаса познания, и оно наивно и беспечно проникло сквозь грубый шершавый слой и доверчиво приникло к опаляющему холоду нетронутой сущности, затаившейся под изуродованной кожей.

Ладонь Якова согревала поверхность, которую давным-давно нещадно рвало лезвие ножа, а затем и острый угол холодного грязного металла. Он привстал на коленях, подался вперед и отклонил голову в сторону, пристально рассматривая похожий на спиральку краешек рубца, выглядывающий из-под его правой руки. Ладонь Левицкого ушла чуть вниз, и обжигающие пальцы прошлись вдоль неприхотливо зажившей раны - от начала, обозначенного темным углублением, по выпуклому шершавому покраснению, напоминающему вшитую в кожу молнию, до малюсенькой розовой «спиральки».