Наверное, они думали, что таким образом они втаптывают своих врагов в грязь, но они не понимали одного – чем сильнее пятнали мое тело, тем чище была моя душа…До поры до времени. До того самого момента, пока я не вырвался на волю и не стал для них Дьяволом во плоти. Человек превращается в монстра только тогда, когда сами люди выжгли в нем все человеческое. Чудовищами не становятся просто так. Их порождают иные чудовища.

Я плохо помню сколько времени провел в этом аду, но я прекрасно помню свой последний день там… После того, как меня швырнули на сено окровавленного, голого, испачканного вонючим семенем и дешевой водкой, которой эти свиньи поливали тела шлюх, чтобы поджигать их кожу, пока вбиваются в их истерзанные тела. Это была самая жуткая ночь в моей жизни. Филипп продал несколько девушек и меня в том числе троим мажорам. Троим нелюдям, которые измывались над нами самыми омерзительными способами. Я слышала, как они выкупили нас у сутенера за довольно высокую цену и предупредили, что мы можем не вернуться обратно. Тот потребовал доплатить, и они доплатили. Мой мозг отказывается сейчас вспоминать, что именно они с нами делали. Но люди не способны на такую извращенную жестокость, как, впрочем, и звери.

Когда они наконец-то оставили меня в покое и вышвырнули умирать…дикая боль от насилия над моим телом ослепила меня… Тогда я беззвучно молился и звал мать. Я просил её забрать меня к себе и позволить умереть, я взывал к отцу и к брату, чтобы они покарали моих палачей. Для меня всё слилось в один сплошной кошмар и нескончаемую муку…А потом я все же набрался сил и сбежал. Решился наконец. Потому что перестал бояться смерти.

Меня искали несколько дней, но так и не нашли, потому что к тому времени я ушла довольно далеко и пряталась в деревне, где меня укрывала деревенская женщина, которая не так давно похоронила свою дочь, изнасилованную этими же ублюдками. Она привела ко мне местную знахарку-цыганку, которая залечила мои раны, выходила и поставила на ноги. Именно она сказала мне, что я изменился и внутри меня теперь живет адский монстр, а потом целовала мои ноги и молила пощадить её, когда приду сюда снова, чтобы убивать. В тот момент я даже не подозревал, что это действительно случится.

Я вернулся в город уже на следующей неделе…вернулся за Филиппом. Им я наслаждался несколько дней, жег и резал его на живую, утащив его на заброшку. Специально растягивая момент его смерти, которая была ужасной. Больше ни над кем в своей жизни я так не издевался, как над ним… Наверное, именно тогда я испытал дичайшее наслаждение от насилия первый раз в своей жизни. Я драл ублюдка на части в полном смысле этого слова. Я заставил его сожрать собственный член и яйца, а потом прижег рану и продолжил измываться. Он сдох после того, как накалённая на огне железная палка просунутая ему в анус, выжгла ему все внутренности, а когда подыхал, то слышал мой голос, и я спрашивал, нравится ли ему, как я трахаю его прямо в кишки.

Я не задавал себе ни одного вопроса. Меня не беспокоило, как я стал таким зверем. Плевать. Если именно это помогло мне выжить, значит, на то воля Бога, который услышал мои молитвы и послал мне избавление от мук таким способом. А ещё у меня появилась надежда, что я могу что-то изменить и противостоять проклятым захватчикам. Через месяц я освободил цыган из местного полицейского участка и увел в лес…а через год нас было уже больше сотни оборванцев, нищебродов, шпаны и просто тех кто ненавидел этих богатых прожигателей жизни.

Там я встретил Буна, цыгана, друга моего отца, который знал меня с детства и был предан нашей семье долгие годы. Он узнал меня и обнимал, сжимал мне руки, стонал и плакал.

Тогда я впервые рыдал за все время своего пленения, рыдал у него на груди, а он молча гладил меня по голове и приговаривал, что всё будет хорошо и мы обязательно отомстим: и за мать, и за отца, и за Ману. Именно Бун мне тогда рассказал, что брата убили сразу после того, как люди Олега Лебединского уволокли нас с матерью, чтобы продолжить измываться на заднем дворе. Он хотел умолчать подробности, но я потребовал, чтобы не щадил. Я хотел «видеть», как это произошло. Знать, как именно отплачу проклятому Лебединскому, когда доберусь до него. Теперь я представлял его с улыбкой от уха до уха. Его смерть будет ещё ужасней, чем гибель Филиппа. Когда я буду резать его плоть на ленточки, он будет мне улыбаться и рыдать от боли.

Несколько лет я вообще не представлял, что кто-то может ко мне прикоснуться, даже если мой преданный Бун брал меня за руку, я мог тут же дернуться и выхватить кинжал.

По ночам спал на полу, ногами к выходу из шатра и вздрагивал от каждого шума. Мне снилось всегда одно и тоже – как на моих глазах насилуют и убивают маму, а потом распинают меня на земле животом вниз и по очереди наваливаются сверху. От боли я грызу и глотаю землю…и просыпаюсь с привкусом этой земли во рту. Позже я нашел избавление от кошмаров – я напивался и впадал в беспамятство, а ещё позже меня вырубало после хорошей драки и секса с очередной любовницей.

Я сутками изнурял себя тренировками, учился стрелять из любого оружия, драться на ножах. Моими учителями был Бун и Кирилл, единственные кто знал, кто я на самом деле.

У меня не возникало мыслей о плотских удовольствиях. Я равнодушно, а иногда и с брезгливостью смотрел, как мои люди лапают женщин или уводят в свои палатки. Мне не хотелось секса, мое тело жаждало только новых нагрузок и шрамов. Каждым из них я гордился, как личным трофеем, потому что сам отбирал жизни десятками, а шрамы символизировали мою победу над врагом в честном бою. Мне было не до утех. Очень долгое время я вообще не думал об этом. Для меня совокупление и насилие означали одно и тоже. При одной мысли, что ко мне прикоснутся чьи-то руки, меня бросало в холодный пот. Моё тело было мертвым.

Пока мы не остановились на ночлег в одном деревенском отеле, вынюхивая, где здесь поблизости есть дома мажорчиков и кого можно выпотрошить в ближайшее время. Вечером в ресторане отеля устроили пирушку, и мои люди начали развлекаться с местными шлюхами. Я пил водку и смотрел со стороны на голые тела стриптизерш, извивающихся в танце и игриво ласкающих друг друга, чтобы возбудить мужчин.

Меня заворожили их легкие прикосновения к друг другу и великолепная грация. Они были похожи на великолепные статуи, переплетающиеся вместе в диковинном танце. Я никогда до этого не видел голых женщин, шлюхи Филиппа не в счет – они не были женщинами и мало на них походили, а, скорее, напоминали грязные мешки с костями и дыркой между ног. Мажоры нас так и называли.