Шрифт:
– Отчего сердитой рукой?
– полюбопытствовала Катрин.
– Оттого, что она подозревает, что у нее есть соперница - одна девушка нашего круга, mademoiselle Волховская, на которой Елецкий хочет жениться и про которую цыганка говорит:
Да и по ком твоя душа
Уж так смертельно заболела,
Ее вчера я рассмотрела
Совсем, совсем нехороша!
– Она так говорит, конечно, из ревности!
– заметила Катрин.
– Вероятно!
– согласился Ченцов.
– Ревность, я думаю, ужасное чувство!
Произнося последние слова, Катрин как бы невольно взглянула на Людмилу.
– Еще бы!
– подхватил Ченцов и переменил разговор.
– Вы вот поете хорошо, - начал он.
– А вы находите это?
– спросила с вспыхнувшим от удовольствия взором Катрин.
– Нахожу, и главное: с чувством, с душой, как говорится...
Катрин несколько стыдливо потупила глаза.
– А знаете ли вы этот романс, - продолжал Ченцов, видимо, решившийся окончательно отуманить свою даму, - как его?..
Она безгрешных сновидений
Тебе на ложе не пошлет
И для небес, как добрый гений.
Твоей души не сбережет!
Вглядись в пронзительные очи
Не небом светятся они!..
В них есть неправедные ночи,
В них есть мучительные сны!
Цель была достигнута: Катрин все это стихотворение от первого до последнего слова приняла на свой счет и даже выражения: "неправедные ночи" и "мучительные сны". Радость ее при этом была так велика, что она не в состоянии была даже скрыть того и, обернувшись к Ченцову, проговорила:
– Отчего вы никогда не приедете к нам обедать?.. На целый бы день?.. Я бы вам, если хотите, спела.
– Но я боюсь, что ваш батюшка обыграет меня в карты!
– объяснил Ченцов.
– О, я не позволю даже ему сесть за карты!..
– воскликнула Катрин. Приедете?
– Приеду!
– отвечал Ченцов.
Марфин и Людмила тоже начали свой разговор с Юлии Матвеевны, но только совершенно в ином роде.
– Мать ваша, - заговорил он, - меня серьезно начинает беспокоить: она стареется и разрушается с каждым часом.
– Ах, да!
– подхватила Людмила.
– С ней все истерики... Сегодня два раза за доктором посылали... Так это скучно, ей-богу!
Марфин нахмурился.
– Не ропщите!.. Всякая хорошая женщина прежде всего не должна быть дурной дочерью!
– проговорил он своей скороговоркой.
– Но неужели же я дурная дочь?
– произнесла чувствительным голосом Людмила.
– Нет!
– успокоил ее Марфин.
– И я сказал это к тому, что если хоть малейшее зернышко есть чего-нибудь подобного в вашей душе, то надобно поспешить его выкинуть, а то оно произрастет и, пожалуй, даст плоды.
Людмила, кажется, и не расслушала Марфина, потому что в это время как бы с некоторым недоумением глядела на Ченцова и на Катрин, и чем оживленнее промеж них шла беседа, тем недоумение это увеличивалось в ней. Марфин, между тем, будучи весь охвачен и ослеплен сияющей, как всегда ему это казалось, красотой Людмилы, продолжал свое:
– Ваше сердце так еще чисто, как tabula rasa [133] , и вы можете писать на нем вашей волей все, что захотите!.. У каждого человека три предмета, достойные любви: бог, ближний и он сам! Для бога он должен иметь сердце благоговейное; для ближнего - сердце нежной матери; для самого себя - сердце строгого судьи!
133
чистая доска (лат.).
Людмила при словах Егора Егорыча касательно совершенной чистоты ее сердца потупилась, как будто бы втайне она сознавала, что там не совсем было без пятнышка...
– В молодом возрасте, - толковал Марфин далее, - когда еще не налегли на нашу душу слои предрассудочных понятий, порочных привычек, ожесточения или упадка духа от неудач в жизни, - каждому легко наблюдать свой темперамент!
– А я вот до сих пор не знаю моего темперамента, - перебила его Людмила.
– Зато другие, кто внимательно за вами наблюдал, знают его и почти безошибочно могут сказать, в чем состоят его главные наклонности!
– возразил ей Марфин.
– В чем же они состоят? Скажите!.. Я знаю, что вы наблюдали за мной!..
– произнесла не без некоторого кокетства Людмила.
Марфин потер себе лоб.
– У вас, - начал он после короткого молчания, - наипаче всего развита фантазия; вы гораздо более способны прозревать и творить в области духа, чем в области видимого мира; вы не склонны ни к домовитости, ни к хозяйству, ни к рукодельям.
– Ах, я ничего этого не умею, ничего!
– призналась Людмила.
Марфин самодовольно улыбнулся и, гордо приосанившись, проговорил: