– Кто презирает, кого презирает?
– говорила пани Вибель, начавшая, как и Танюша, думать, что Аггей Никитич в самом деле пьян.

– Презираете вы меня!
– отчеканил он с ударением.

– Я?.. Тебя?.. Да что ты, бредишь, что ли, или выпил много? горячилась Марья Станиславовна.

– Да, я выпил, - произнес, глубоко вздохнув, Аггей Никитич, - но только не вина, а отравы.

– Отравы он выпил!.. Если ты это шутишь, так глупо так шутить; изволь сейчас же вставать, оденься и не говори больше нелепостей!

– По-вашему, я говорю глупости и нелепости!
– сказал Аггей Никитич грустно-ироническим тоном и не думая, по-видимому, подняться с постели. Для меня это не новость; я знаю теперь, что вы давно считаете меня смешным дураком.

Пани Вибель при этом вспыхнула и, окончательно рассердившись, воскликнула:

– Да ты хоть кому покажешься дураком; выдумал что-то такое в своей фантазии и расписывает!.. Я его презираю, - скажите, пожалуйста!

Марью Станиславовну больше всего обидели слова Аггея Никитича, что она его презирает. "Так для чего же я с ним сошлась?
– пробежало в ее маленькой голове.
– Не из-за денег же его!.. Я для него разъехалась с мужем, надо мной вот тот же камер-юнкер и даже Рамзаев подсмеиваются за мою любовь к нему, а он ничего этого не понимает и за какой-то вздор еще капризничает!"

– Я очень хорошо догадываюсь, за что ты взбесился на меня: за то, что я немножко побольше поговорила с камер-юнкером.

Аггей Никитич при этом грустно и злобно усмехнулся.

– Нет, вы с ним говорили не много, - сказал он, - но вы очень много смеялись, когда он вас забавлял своими насмешками на мой счет.

Пани Вибель при этом уж нахмурилась и стремительно спросила:

– Но как же ты это знаешь?

– Я слышал ваш разговор в этой угольной комнате в Синькове.

– О, ты поэтому подслушивал! Как это благородно! Но в этом разговоре ничего особенного и не было; он болтал разный вздор, и я действительно рассмеялась... Что ж тут такого важного?

– Как?
– почти рявкнул на это Аггей Никитич, быстро поднимаясь с дивана и сбрасывая с него свои длинные ноги.
– Это не важность, когда вам говорят, что я ворую апельсины на балах, раздавливаю их и из-под меня течет?

– Он это не про тебя говорил, а про других!
– думала было немножко поувернуться пани Вибель.

– Нет-с, про меня!
– кричал Аггей Никитич, дрожа всем корпусом от начинавшего его бить озноба.

– Но если и про тебя, опять это только глупо и смешно, - не больше.

– Нет, это не смешно!
– возразил ей грозно Аггей Никитич.
– И что бы, вы думаете, сделал я, когда бы мне кто-нибудь сказал, что вы урод, что вы глупая и развратная женщина? Это ведь тоже была бы нелепость! Что же бы я стал над тем смеяться?

– И ты бы рассмеялся, если считаешь это неправдой.

– Ну, я не знаю, что тут считать правдой или неправдой, но я бы того человека вышвырнул в окно, будь даже это женщина!

– Не могла же я, как ты, вышвырнуть в окно камер-юнкера; к тому же окно и закрыто было, - заметила насмешливо пани Вибель.

– Где вам вышвыривать его в окно! Вы, напротив, упивались его пошлыми остротами на мой счет, - произнес Аггей Никитич и хлобыснулся снова на диван, так как лихорадочный припадок окончательно им овладел. Будь пани Вибель несколько поумней и похитрей, ей стоило только прекратить этот разговор и признаться Аггею Никитичу, что она действительно дурно поступила, то, может быть, все бы кончилось благополучно; но, во-первых, она нисколько не считала себя дурно поступившею, а, напротив, в намеках и колкостях Аггея Никитича видела совершенно несправедливое оскорбление ее; сверх того, по темпераменту своему она была очень вспыльчива, так что, когда Аггей Никитич произнес фразу, что пани Вибель упивалась болтовней камер-юнкера, она встала с кресла и с тем гордым видом польки, каковой обнаружила при первом знакомстве своем с откупщицей, произнесла:

– Вы, я вижу, порядочных женщин не умеете понимать, а потому я лучше уйду от вас, и приходите уж вы ко мне раскаяться, когда опомнитесь от вашего глупого гнева!

– Мне же раскаяться? Нет!
– воскликнул Аггей Никитич.
– "Довольно мне пред гордою полячкой унижаться!" [112] - продекламировал он, переврав немного, из "Сцены у фонтана".

– Но гордая полячка тоже перед вами не унизится!
– воскликнула, с своей стороны, пани Вибель и ушла.

Аггея Никитича долго еще бил потом лихорадочный озноб; затем с ним начался жар, и он впал в беспамятство. Заехавший к нему поручик, чтобы узнать, что он предпримет касательно дуэли, увидев Аггея Никитича в совершенно бессознательном положении, поскакал позвать доктора; но тот был в отъезде, почему поручик бросился к аптекарю и, застав того еще не спавшим, объяснил ему, что доктора нет в городе, а между тем исправник их, господин Зверев, находится в отчаянном положении, и потому он просит господина аптекаря посетить больного. Поручик в эти минуты совершенно забыл, в каких отношениях находился Аггей Никитич с аптекарем; но сей последний, получив такое приглашение, первоначально впал в некоторое размышление и в довольно сильную борьбу с самим собою, но в конце концов гуманный масон восторжествовал в нем над оскорбленным мужем.