Когда начался ажиотаж и с билетами, и с медалями, то Брехт почти готовый к тому, приказал на монетном дворе отчеканить ещё сто бронзовых медалей и двадцать золотых, так и эти все в драку ушли. А то — здоров ли? Здоровей не видали.

В итоге собрали полмиллиона рублей без малого. Это при бюджете годовом Российской империи за прошлый год в семь с небольшим миллионов рублей. Окупили всю медь, олово и уголь, ещё и останется. Получили десяток очень приличных лошадей. Французский посол только мерина привёл. Сучонок. Ну, смерть его будет страшна. Зря он это. Звали этого мусью, не пожелавшего скинуть парик, Маньян. Чуть ли единственный был при заливке в парике. Даже немецкие всякие и английский посланники, подражая московской моде, парики поснимали, а этот барашком вырядился.

Шетарди, про которого в «Гардемаринах» рассказано, ещё нет, он только через девять лет появится, и именно он будет одним из главных заговорщиков при свержении Анны Леопольдовны. Ну, теперь всё пойдёт быстрее, может и не попасть Шетарди в Россию. Ему приписывают введение у нас моды на шампанское. Скорее всего — правда, так как Брехт этого напитка вообще не видел ещё в стране.

Как там было: «Пелёнки шепелявого заполоскали». Да, все французы картавые. Маньян не исключение.

Вообще с Францией у России уже сейчас натянутые отношения, хоть войны за польское наследство ещё два года ждать. Потому, у этого Маньяна статус не посланника, а поверенного в делах (charge d’affaires). А начнётся война и вообще нужно будет разорвать дип отношения. И нужно обязательно пленных побольше захватить и продать потом за огромные деньги, а не станут выкупать несколько человек отправить по частям. Пленных можно прилично набрать, они ведь большую эскадру к Данцигу пришлют, пару десятков линейных кораблей. Там человек по двести — триста на корабле и плюс две с лишним тысячи десанта. Ох, сколько коней придётся Людовику пятнадцатому прислать. А потому что нефиг.

В Реальной истории первая заливка царь колокола закончилась полным фиаско, две из четырёх печей протекли. От горя старший Моторин помер. Ну, как-то так в книгах пишут. Не будет больше тех книг. Брехт приказал печи сложить с более толстыми стенками и всё тщательно десять раз проверить. И воду приготовил в больших бочках. А то ещё хлынет металл на трибуны.

Кочегарили печи с полуночи, и металл был готов к двум часам дня. Брехт сам принял участие в «дразнении». Это в расплавленную бронзу суют берёзовые палки. Бронза при этом плюётся, булькает недовольно, рычит и свистит, обижается, что её дразнят. Делается это не для потехи зрителей. Нужно выжечь в металле кислород, а то металл будет пористым, в раковинах.

— Ну, Иван Фёдорович, начинайте! — Брехт через закопчённое стеколко последний раз заглянул в одну из печей. Шлак сняли, зеркало металла чистое. Ну, и Иван Яковлевич чуть попрогрессорствовал, соорудил у каждой печи при поступлении металла в раздаточную чашу систему шлакоуловителей. Опозориться перед народом нельзя. Такие деньги заплачены.

— Бей лётки! — перекрикивая шум с трибуны завопил Моторин и схватился за сердце.

— Ей! — Моторин застыл с открытым ртом и схватился за грудь.

— Кольнуло чуток. Устал.

— Доктора сюда! Живо! — теперь перекрикивал шум заоравших при виде струй металла и искр Иван Яковлевич. — Иван Фёдорович, держись. Ну, не справедливо! Иегудиил, Ссука, если он умрёт, я все церкви на хрен сожгу.

— Кхе. Кхе.

— Ну, погорячился, не дай умереть хорошему человеку.

— Ваше Высокопревосходительство, — его дёргал за рукав старший Блюментрост. — Вам плохо.

— Моторина посмотри! Что-то за сердце хватается. Настойку валерианы ему дай!

Так-то старенький мастер, уже восьмой десяток пошел. Но не во время же заливки. Должен увидеть самое главное дело в свой жизни в металле.

— Иегудиил? Что там Лаврентий Лаврентьевич?

— Дал настойки. Пульс выровнялся. Отнести бы его от жары.

— Нет… — просипел синими губами мастер.

— Нет. Посадите вон к бочке с водой. Иегудиил, твою налево!

— Получше ему, Ваше Высокопревосходительство, — Блюментрост, отошёл от Моторина. Перенервничал. Пожилой человек. Может, отнесть его в палаты.

— Дурак ты, Лаврентий Лаврентьевич. Это же Царь-колокол. Пусть смотрит. Ему тут лучше.

Событие тридцать третье

Я ненавижу докторишек!

Они делают прививки!

— Они делают уколы!

— Они сверлят зубы бормашинами!!! М-ф «Доктор Айболит»

Моторин под присмотром обоих Блюментростов и прочих придворных докторов выкарабкался. Надо понимать, инфаркт был у человека. Живут и с двумя. Бобров вон с инфарктом носился на коньках по хоккейной площадке и по футбольному полю бегал, как заведённый. А может и Иегудиил помог? Что-то в последнее время не кхекает, обиделся должно. Зря. Иван Яковлевич не для себя же просил. Народу Моторин ещё нужен. Герой должен быть живым. Людям надо, чтобы перед глазами у них был человек, который свою судьбу сделал сам. Не предки подогнали, а сам. Анхен дала Моторину и сыну наследственное дворянство, а Бирон и бароном Курляндского герцогства сделал. Кроме того, Анна Иоанновна наградила Ивана Фёдоровича новым орденом святых Кирилла и Мефодия. Точно таким же орденом и Бирон был пожалован.

— Иван Фёдорович, ты долго не болей. Срок тебе месяц на празднование и выздоровление, а потом отольём лафет на Царь-пушку, не гоже произведению великого литейца Андрея Чохова на куцем деревянном лафете маяться. Красивый отольём, бронзовый и ядра горкой сложим…

— Так это же дробомёт…

— Это символ страны. Всё должно быть величественно. Ну, представь, стоит на роскошном лафете Царь-пушка, а рядом гора щебёнки.

— Чего?

— Камней. Или лежат рядом четыре ядра по восемьсот милли… по калибру пушки пирамидкой.