– Мне казалось, что на Земле я получил всю необходимую информацию, – сказал Готтштейн, – но, по-видимому, мне предстоит узнать еще очень многое.

– Изучить Луну полностью по сведениям, поступающим на Землю, попросту невозможно, а потому я подготовил для вас исчерпывающее резюме. То же сделал для меня мой предшественник. Вы убедитесь, что Луна необычайно интересна, а в некоторых отношениях и способна довести человека до помешательства. Вряд ли вы пробовали на Земле лунную пищу, а никакие описания не помогут вам приготовиться к тому, что вас ждет… И все-таки вам придется смириться с необходимостью: выписывать сюда земные деликатесы было бы плохой политикой. Тут мы едим и пьем продукты исключительно местного производства.

– Вы ведь прожили на них два года. Надеюсь, и я тоже выдержу.

– Дна года – но с некоторыми перерывами. Нам полагается через регулярные промежутки проводить несколько дней на Земле. И эти отпуска обязательны, хотим мы того или нет. Но вас, вероятно, предупредили?

– Да, – ответил Готтштейн.

– Как бы вы ни следили здесь за своим физическим состоянием, вам все-таки необходимо время от времени напоминать вашим костям и мышцам, что такое полная сила тяжести. А уж попав на Землю, вы отъедаетесь вволю. Ну и, кроме того, порой удается провезти тайком кое-какие лакомства.

– Мой багаж, разумеется, был подвергнут тщательному осмотру, – сказал Готтштейн. – Но потом я обнаружил в кармане пальто банку тушенки. Я совсем про нее забыл, а таможенники не заметили.

Монтес улыбнулся и сказал нерешительно:

– Я подозреваю, что вы намерены поделиться со мной.

– Нет, – торжественно ответил Готтштейн, наморщив свой толстый короткий нос. – Я намеревался произнести со всем трагическим благородством, на какое я только способен: «О Монтес, съешь ее всю сам – твоя нужда больше моей!» – последнюю фразу он произнес с запинкой, посколько ему редко приходилось ставить глаголы общепланетарного эсперанто во второе лицо единственного числа.

Улыбка Монтеса стала шире, однако он с сожалением покачал головой.

– Спасибо, но ни в коем случае. Через неделю я получу возможность есть любую земную пищу в любых количествах. Вам же в ближайшие годы она будет перепадать лишь изредка, и вы вновь и вновь будете раскаиваться в нынешней своей щедрости. Оставьте всю банку себе… Прошу вас. Я вовсе не хочу, чтобы в дальнейшем мы меня люто возненавидели. – Он дружески положил руку на плечо Готтштейна и посмотрел ему в глаза. – Кроме того, – продолжал он, – нам с вами предстоит разговор на весьма важную тему, а я не знаю, как его начать, и эта тушенка послужила бы мне удобным предлогом, чтобы снова его оттянуть.

Готтштейн тотчас спрятал банку. Его круглое лицо было органически не способно принять выражение сосредоточенности, но голос стал очень серьезным:

– Значит, есть что-то, о чем вы не могли сообщить в своих донесениях на Землю?

– Я пытался, Готтштейн, но все это достаточно зыбко, а Земля не сумела или не пожелала разобраться в моих намеках, и вопрос повис в воздухе. Возможно, вам удастся добиться чего-то более определенного. Я от души на это надеюсь. По правде говоря, я не просил о продлении срока моих полномочий, в частности, именно потому, что ответственность слишком велика, а я не сумел убедить Землю.

– Если судить по вашему тону, это действительно что-то очень серьезное.

– Да, если судить по тону! Но я отдаю себе отчет, что выглядит все довольно глупо. На Луне постоянно живет около десяти тысяч человек, и уроженцы Луны не составляют из них и половины. Им не хватает ресурсов, им мешает теснота, они живут на очень суровой планете, и все же… все же…

– И все же? – подсказал Готтштейн.

– Тут что-то происходит – я не знаю точно, что именно, но, возможно, что-то опасное.

– То есть как – опасное? Что они, собственно, могут сделать? Объявить Земле войну? – казалось, Готтштейн с трудом сдерживает улыбку.

– Нет-нет. Все это гораздо тоньше. – Монтес провел рукой по лицу и раздраженно протер глаза. – Разрешите, я буду с вами откровенным. Земля утратила прежний дух.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Ну а как это назвать по-другому? Примерно в то время, когда на Луне появилось первое поселение, Земля пережила экологический перелом. Полагаю, мне не надо вам о нем рассказывать?

– Разумеется, – хмуро ответил Готтштейн. – Но ведь в конечном счете Земля от него выиграла, не так ли?

– О, без сомнения! Но он оставил после себя непреходящее недоверие к технике, определенную апатию, ощущение, что всякая перемена чревата рискованными побочными следствиями, которые трудно предвидеть заранее. Многообещающие, но опасные исследования были прекращены, потому что даже полный их успех, казалось, не оправдывал сопряженного с ними риска.

– Насколько я понимаю, вы говорите о программе генетического конструирования?