Тщетно! По мере того как сгущался мрак вселенной, мысли его становились зловеще-ясными. В минуты просветленного страдания он видел жизнь, людей, всю землю, обремененную живыми существами, - так ясно, как никогда до сей поры не видел.

Иногда он чувствовал головокружение и безграничный ужас, и тогда вставал перед ним образ дочери. Ее он тоже видел яснее, чем раньше. Неужели не может он ничего для нее сделать? Ничего. И не увидит ее больше? Никогда.

Почему? Слишком жестоко было наказание за маленькую самонадеянность, маленькую гордыню. И наконец он стал цепляться за свой обман с.твердым намерением довести его до конца, сохранить ее деньги нетронутыми, увидеть ее еще раз. А потом? Мысль о самоубийстве возмущала этого сильного-, мужественного человека. Он молил о смерти, и слова молитвы застревали у него в горле. В течение всей своей жизни он с детским смирением молился о хлебе насущном и о том, чтобы не ввели его во искушение. Имеют ли слова какое-нибудь значение? Откуда взялся дар речи?

Ускоренное биение сердца эхом отдавалось у него в голове, и мозг, казалось, раскалывался.

Тяжело опустился он в кресло на мостике, якобы неся свою вахту. Ночь была темная. Теперь все ночи были темные.

– Серанг!
– окликнул он вполголоса.

– Да, тюан. Я здесь.
– Есть облака на небе?

– Есть, тюан.

– Держи курс на север. Прямо.

– Судно идет на север, тюан.

Серанг отступил назад. Капитан Уолей узнал шаги Масси, поднявшегося на мостик.

Механик шагал взад и вперед и несколько раз прошел мимо кресла. Капитан Уолей уловил, что походка его была необычная - осторожная, крадущаяся. Близость этого человека всегда усиливала душевную муку капитана Уолея. Не раскаяние он чувствовал. В конце концов он ничего, кроме добра, не сделал этому жалкому парню.

Смутно он чувствовал опасность - необходимость быть еще осторожнее.

Масси остановился и сказал:

– Итак, вы настаиваете на своем желании уйти?

– Я должен уйти.

– И вы не можете хотя бы оставить деньги на какой-то срок?

– Невозможно.

– Не решаетесь доверить их мне?

Капитан Уолей молчал. За его спиной Масси глубоко вздохнул.

– Этого было бы достаточно, чтобы спасти меня, - сказал он с дрожью в голосе.

– Я спас вас однажды.

Старший механик осторожно снял куртку и стал нащупывать медный крюк, ввинченный в пиллерс. Занимаясь этим делом, он встал как раз перед нактоузом и заслонил от рулевого, стоящего у штурвала, картушку компаса.

– Тюан!
– прошептал наконец ласкар, уведомляя белого человека, что ему не виден компас.

Мистер Масси сделал свое дело. Куртка висела на гвозде, в шести дюймах от нактоуза. Как только он отошел в сторону, рулевой, пожилой малаец с Суматры, рябой и смуглый, чуть посветлее негра, с удивлением обнаружил, что за такой короткий промежуток времени при мертвом штиле судно сильно уклонилось от курса. Так еще никогда не бывало. Он с удивлением что-то проворчал и быстро повернул штурвал, чтобы нос судна был снова обращен к северу. Скрежещущий шум рулевой цепи и тихий шепот серанга, который приблизился к штурвалу, заставил капитана Уолея тревожно насторожиться. Он сказал.:

– Смотри внимательно.

И снова все стихло на мостике. Мистер Масси исчез.

Но железо в карманах куртки сделало свое дело; и "Софала", стремившаяся на север по компасу, указывавшему неправильно, благодаря этой простой уловке уклонилось с безопасного пути к бухте Пангу.

Шипение воды, разбиваемой носом судна, стук машин, все знакомые звуки, вещавшие о верной и трудовтэй жизни судна, слышались в тишине моря, сливавшегося с облачным покровом на небе. Покой, необъятный, как мир, казалось, навис над "Софалой", с любовью окутывая ее своею лаской. Мистер Масси подумал, что нельзя было удачнее выбрать время для кораблекрушения.

Судно засядет на одном из рифов к востоку от Пангу...

будут ждать рассвета... пробито дно... спущены шлюпки...

к вечеру достигнут бухты Пангу... Вот и все. Как только судно сядет на мель, он бросится на мостик, схватит куртку (в темноте никто не заметит) и выбросит за борт обломки железа или швырнет куртку в море. Пустяки! Кто может догадаться? Сотни раз куртка висела на этом крючке.

И все-таки, когда он сидел на нижней ступеньке трапа, ведущего на мостик, колени его слегка дрожали. Хуже всего было ждать. Иногда он начинал задыхаться, словно запыхавшись после бега, потом снова дышал легко и свободно, сознавая, что подчинил себе судьбу. Изредка на мостике слышалось шарканье босых ног серанга, негромкие голоса, и снова тишина...

– Скажи мне, когда увидишь землю, серанг.

– Да, тюан. Еще не видно.

– Не видно, - соглашался капитан Уолей.

Судно было лучшим другом последних дней угасания.

Все деньги, какие капитан зарабатывал на "Софале", он отсылал дочери. Сейчас он задумался о ней. Как часто он и его жена мечтали над кроваткой ребенка в большой каюте на корме "Кондора"! Она вырастет, выйдет замуж, по-прежнему будет их люб,ить, они будут жить близ нее и радоваться ее счастью. Жена умерла, ребенку он отдал все, что у него было. Он хотел быть подле дочери, увидеть ее, в последний раз увидеть ее лицо, а потом жить звуками ее голоса, который поможет ему выносить тьму, надвигающуюся на заживо погребенного. Он изголодался по любви.