– Хотите я покормлю? У меня много, – предложила ей девушка, сидящая напротив. – Уже сил никаких нет. Молока хоть залейся. Как у коровы. Давайте, мне все равно сцеживаться в раковину, иначе разорвет. Так хоть молоко не пропадет.

– Я не могу, неудобно как-то, – промямлила Аня.

– Чего неудобного-то? Раньше были кормилицы, молочные братья и сестры. Сейчас-то что изменилось? – не поняла девушка.

Антошка как назло отлепился от пустой материнской груди и закричал от злобы, обиды, но главное, от голода.

– Ох, не могу это слышать. Давайте. – Девушка положила свою дочь, судя по розовому одеяльцу и всему остальному, тоже розовому, в переноску и приложила Антона к груди. Тот жадно подхватил сосок и замолк, чуть ли не чавкая от удовольствия.

– Как же хорошо… и сцеживаться не надо, – сказала девушка с таким облегчением, даже счастьем на лице, которого Аня не могла понять. Ей кормление, кроме боли, ничего не приносило. Она страдала, по-настоящему. Грудь горела, соски кровили, руки, держащие сына, становились свинцовыми, будто от непосильной ноши. А эта девушка, по виду – ее ровесница, получала наслаждение. Как такое может быть?

– Вам не больно? – уточнила Аня.

– Так надо было грудь готовить. Мочалкой тереть, пока беременная была, – ответила девушка. – Хорошо сосет, молодец мальчишка.

Аня расплакалась.

– Да ты чего? Ну подумаешь! Не ревнуй только. Это ж так… Он же маленький, ему все равно, чью титьку сосать. Он меня и не вспомнит, – забеспокоилась девушка. – А чего голодом-то его морить? Почему на смеси не переведешь?

– Частный врач сказала, что до года надо грудью, – призналась Аня.

– Ну а что она должна была сказать за деньги? Ей же надо их отрабатывать, – рассмеялась девушка. – Меня мама вообще манкой кормила с рождения. Не было у нее молока. Как пришло, так и ушло. А я в бабушку пошла – та и своих четверых детей выкормила и чужих не сосчитать. Она всегда говорила – зачем выливать, если кому-то надо. Вот твоему надо. И мне хорошо. А если в груди пусто, так зачем ребенка мучить? Это ж нормально. У кого-то – хоть залейся, а кто-то по капле выдавливает. Все разные. Дите-то тут при чем? Нету молока, так корми смесью.

Аня видела, как насытившийся Антоша отвалился от груди и уснул. Девушка упаковала грудь в лифчик и легонько покачала Антона. Тот отрыгнул, не просыпаясь.

– Все, забирай. – Девушка передала Ане ребенка.

– Спасибо, – сказала Аня и разрыдалась. Девушка ее успокаивала, гладила по голове, говорила, что все наладится, просто не надо нервничать и переживать. Если можешь кормить – корми, не можешь – так зачем страдать?

Она, так же как и врач из поликлиники Светлана Андреевна, говорила с позиции матери. Мать решает, как будет хорошо ей. А если ей, то и ребенку.

– Грудь болит очень, – призналась девушке Аня.

– Так, может, застой или мастит? Муж-то помогает? – спросила та.

– Как это? – не поняла Аня.

– У меня такой мастит был, что криком кричала. Муж помог. Рассосал, – ответила девушка.

– Это как? – все еще не понимала Аня.

– Да как ребенок и рассосал, – удивилась Аниному вопросу девушка. – А что еще оставалось делать? Ты мужа попроси, пусть тебе грудь рассосет. Тогда и полегчает.

Аня попыталась представить, как просит Георгия рассосать грудь. Он бы ее сразу в психушку отправил. Неужели бывают настолько близкие отношения между супругами, когда одно целое, и в здравии, и в печали, и в радости… пока смерть не разлучит… Ладно, пусть не до смерти, но пока в браке… Аня давно поняла, что они с Георгием никогда не станут близкими людьми. Он был закрытым человеком. Никаких воспоминаний, фотографий из прошлого, никаких откровенных разговоров.

– Нечего вспоминать, – отвечал он, когда она спрашивала.

Она лишь знала, что Георгий рано остался сиротой. Родители погибли в автокатастрофе. Какая-то страшная авария – в их машину врезался потерявший управление бензовоз. Загорелись и он, и старая «Волга», на которой ехали родители. Его, на тот момент десятилетнего, отправили в детский дом – других родственников, готовых считать его родным и оформить опекунство, не нашлось ни с материнской, ни с отцовской стороны, хотя вроде бы были. Брата отца, родного дядю, Георгий даже помнил – на рыбалку однажды ездили. Да и у матери сестра имелась, вроде как двоюродная, но близкая. Так ему мама рассказывала. Говорила, не бойся, она тебя заберет, если со мной что случится. Не забрали. Георгий сначала очень хотел их найти, посмотреть в глаза, спросить, почему не забрали? Как могли жить, зная, что племянник в детском доме? Лишнюю тарелку супа считали или просто было наплевать?

А потом он решил, что у него нет родных. И друзей тоже. Так он Ане и сказал. Она больше не задавала вопросов. Хотя, если бы спросила, он бы рассказал. Хотел рассказать. Хоть кому-то. Близкому человеку. Жене. Но он сразу понял, что с женой у них не будет настоящей близости. Она была слишком молода, не имела его опыта потерь. Он не ждал, что она поймет или пожалеет. Молодость, считал он, эгоистична по своей природе. Если бы Аня только спросила… Может, их совместная жизнь сложилась бы по-другому.

Но Аня не желала понимать, в ней никогда не возникало эмпатии. Она не умела сочувствовать, сопереживать. Равнодушие? Скорее, душевная черствость. Такая черта характера, вот и все. Не только по отношению к нему, супругу, вообще – к матери, детям, другим людям. Анна могла спокойно пройти мимо ребенка, упавшего с велосипеда и зовущего маму, которая искала его на другой тропинке лесополосы. Не кидалась на помощь. Собственную мать она терпела. Но никакой внутренней привязанности не испытывала.