Аня заплакала. Мать ушла не оглянувшись.

Вечером Георгий сделал ей выговор: никаких подруг, никаких дежурств с коляской у магазина. Мать, доложившая зятю обо всем, стояла рядом и кивала, соглашаясь с тем, что тот говорил.

– Или что? – уточнила Аня.

Мать аж присела от ужаса.

– Она больше так не будет, обещаю. Я за ней прослежу, – кинулась она к зятю и начала его умолять: – Молодая еще, глупая, не понимает. Ничего, мы ее перевоспитаем. Одумается. Еще гормоны после родов играют. Надо потерпеть. Придет в себя – будет молиться, что ей такое счастье выпало.

Аня ушла к Антоше, больше не в силах слышать причитания матери.

Та через пять минут влетела в комнату и зашипела:

– Ты с ума сошла? Хоть понимаешь, что можешь на улице остаться? Или назад в Иваново захотела?

– Лучше в Иваново, чем здесь с ним, с вами всеми.

– Не пущу, так и знай. Придешь на порог – дверь не открою, – заявила мать. – О себе не думаешь, обо мне и ребенке подумай. Я только жить начала нормально. И Антоша. На какие шиши ты его будешь содержать? Ни работы, ничего. На мою пенсию рассчитываешь? Так не надо. Я ее на гробовые откладываю. Сиди и молчи. Радуйся, что в Москве живешь, ни в чем отказа не знаешь. Неблагодарная ты! – Мать ушла в слезах.

Наверное, она была права. Аня никогда не любила готовить. Не понимала каких-то вкусовых привязанностей. Она не умела наслаждаться вкусом, за что ее сложно было винить – денег им с мамой хватало лишь на самое необходимое, да и то – не всегда. Аня привыкла довольствоваться тем, что есть на тарелке. И на том спасибо, как говорится. Даже в ресторанах она думала не о том, какая красивая подача, а о том, чтобы побыстрее наесться. У нее никогда не возникало желания купить себе что-то вкусное, именно для себя. А что она, собственно, любила? Еда ее детства разнообразием не отличалась – или капуста, или картошка. Мясо по праздникам. Да, еще горох в виде супа, каши. Перловка тоже в том же виде. Пшенка. Перемороженная сайра, всегда вонючая. Самое дешевое подсолнечное масло.

– Анька у нас особенная, ей всегда вкусно, – смеялись подружки по съемной квартире. И это было правдой. Аня не знала понятия «вкусно, не вкусно». Еда есть, чего еще желать?

Почему она не научилась готовить? Потому что не из чего было учиться, не на чем: проросшая гнилая картошка, старая сковорода с несмываемым слоем нагара. Нельзя было выбросить сгоревшее или не съесть то, что лежит на тарелке. Черствый хлеб пускался на котлеты, прокисший кефир – на блины. Капуста не имела срока годности. Почернела – обрежь. Помидор подгнил с одной стороны – тоже обрежь. Еду нельзя выбрасывать. Все, что сгнивало, начинало плохо пахнуть, отдавали домашним животным, размачивая хлеб с плесенью в остатках старых щей. Кусок мяса, который варился не меньше четырех часов, но так и оставался дубовым, нежующимся, собаки съедали с радостью. Все выживали как могли. Не только животные, но и люди. Аня так и выросла в режиме выживания.

Зато ее мать была теперь счастлива. Получив материальную возможность, она скупала продукты про запас, что-то без конца пекла, жарила. Закармливала зятя разносолами, выставляя тарелки на столе в три ряда. Она получала настоящее удовольствие – и плита хорошая, и духовка работает, и дрожжи совсем другие. Каждая мелочь вызывала у нее неподдельный восторг, чем она делилась с Георгием. Тот чувствовал себя мужиком, принесшим на ужин не только мамонта, но и кролика с семгой заодно. Аня видела, как он расцветает, когда мать перед ним лебезит, приносит, уносит, спрашивает, понравилось или нет, не пересолила ли. Аня представляла себя на месте матери – сможет она делать так же? Нет, никогда. Знала бы она тогда, как все обернется…

Тогда Аня поняла, что это конец. Ее личный. Она больше не может думать только о себе, а вынуждена думать о матери и сыне, которые зависят от нее, точнее от ее мужа. И они действительно попали к нему в зависимость. С потрохами. А к хорошему быстро привыкаешь. Аня смотрела на детскую – красивая кроватка, обои с самолетиками. Пеленальный столик, игрушки.

Нет, она не начала хитрить и обманывать, хотя другая, наверное, так бы и поступила. Притворялась. Аня не хотела, не могла себя заставить. Мечтала только об одном – попасть на прием в поликлинику, к Светлане Андреевне. Получалось, что доктор осталась единственным человеком, которому Аня могла признаться, что ей плохо. Невыносимо настолько, что хоть вешайся или выходи в окно. Что она хочет только лежать, никого не видеть и не слышать. Что даже Антоша не вызывает у нее приступа материнской любви и нежности. Она просто хочет остаться одна и чтобы от нее все наконец отвязались. Чтобы мама, муж, ребенок – разом исчезли, и она вновь оказалась на кровати в квартирке, которую снимала с подружками. Хотя бы на один долбаный день. Потому что в квартире, которую снял муж, ей было невыносимо засыпать и уж тем более просыпаться. Но поймет ли Светлана Андреевна?

Аня думала, как попасть к ней на прием. На ее счастье, государственная медицина оказалась сильнее частной. Однажды ей позвонила медсестра и спросила, почему они не пришли на плановую прививку.

– Нам ее сделали, – ответила Аня. – Частный врач.

– И что, я должна поверить на слово? – рявкнула медсестра. – Принесите справку о вакцинации. И ребенка на осмотр. Грудничковые дни – вторник, четверг.

Опять же удача – этот разговор услышала или подслушала мать. И позже подтвердила зятю: да, звонили из поликлиники, требовали официального осмотра и справки. Частный врач, конечно, хорошо, но для детского сада и школы нужны справки из государственной поликлиники. Иначе никак. Так что лучше Ане с Антоном сходить.

Детей было много. Антошка капризничал и плакал. Аня измучилась, пока дождалась очереди. Наташи рядом не было. Обычно они ходили на осмотры вместе. Так и ожидание проходило легче.

– Успеет врач принять? – спросила Аня медсестру. Прием уже заканчивался, а перед ней еще три человека.

– Не знаю, ждите, – ответила медсестра.

Антоша наконец задремал, устав от попыток высосать хоть каплю молока из материнской груди. Аня сидела в комнате, выделенной для кормящих матерей, и плакала.