Алекс беспомощно огляделся, выискивая в этом вульгарном Эдеме тоненькую женскую фигурку. Наконец, увидел. Надежда вышла из воды, тряхнула промокшими волосами. Улыбаясь, махнула рукой мужу. Тот помахал в ответ и нырнул. Надежда подошла к шезлонгу, спрятавшемуся под зонтом, надела солнечные очки, принялась тщательно вытираться огромным бирюзовым полотенцем. Она была так прохладна, сосредоточенна, будто ничего на свете не было важнее этих размеренных движений, словно единственным, что волновало ее в целом мире, было изничтожение ненужных капель с тонкого холеного тела. Алекс тщетно выискивал в этой спокойной уверенной женщине хоть что-нибудь от той, прежней, печальной и непостижимой или ночной, безрассудной, охваченной пламенем огненного танца…

– Здравствуй, – тихо сказал Алекс.

Она вздрогнула всем телом, обернулась. На лице отразились испуг и замешательство. Она бросила быстрый взгляд в сторону моря.

– Что тебе нужно? – Аквамариновые глаза глядели настороженно.

– Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я уезжаю. Просто решил попрощаться. Мы можем поговорить? Всего пару минут, не больше.

– Это обязательно?

– Пожалуйста…

– Ладно. – Она снова поглядела на море. – Подожди в саду.

– Ты придешь?

– Да, да… Господи, ну, иди же…

Невыносимо было видеть ее такой. «Какого черта?» – снова спросил себя Алекс. Но никто не ответил.

В небольшом саду при отеле днем было пусто. Все движение сосредоточивалось на пляже и у бассейна. Облокотившись о корявый ствол, Алекс принялся ждать, стараясь унять противную дрожь, бившую изнутри.

Надежда появилась. В том же длинном лунном платье, что было на ней однажды вечером на балконе. Сердце его сжалось. Она подошла, заглянула Алексу в глаза, точно пытаясь понять, что творится у него внутри. Ему почему-то подумалось, что она произнесет сейчас что-то очень важное, какие-нибудь слова, способные что-то изменить… Но она молчала, и ее огромные, странно расширенные зрачки были темны и блестящи, как отражение ночи.

– Ты счастлива? – спросил он.

Она покачала головой:

– Мне очень тяжело. Я чувствую себя виноватой. Перед ним, перед тобой…

– Это пройдет. Ты сделала выбор. Да он и не стоял перед тобой, верно? Ты всегда любила только его, своего мужа. Несмотря ни на что. Даже когда была со мной, ты была с ним. Я видел, как ты на него смотрела, и отдал бы полжизни за то, чтобы ты так смотрела на меня. Но я был лишь бегством от одиночества. Никто не виноват. Я только хочу сказать, что желаю тебе счастья…

Надежда медленно покачала головой:

– Не надо так. Тебя я тоже любила. Только иначе. Как сон, как возвращение в юность… Как танец…

Он коснулся губами ее пахнущих морем волос, бледных щек, пушистых ресниц, стараясь навечно вобрать в себя, сохранить все, что было ему так дорого. И что, он знал, ему не забыть уже никогда. Пока не ощутил солоноватый вкус ее губ…

– Надежда!

Она отпрянула. В глазах застыл ужас. Позади стоял Сергей Кузнецов. Побелевшее лицо его исказила ярость и боль. Он подошел к жене:

– Вот, значит, как ты меня ждала? Шлюха!

Размахнувшись, он ударил Надежду по щеке, затем по другой. Отшатнувшись, она ткнулась в дерево, сползла на аккуратно подстриженную траву и осталась сидеть, закрыв лицо ладонями, не издав ни звука.

– Не смей ее трогать, ты… – выпалил Алекс, сжимая кулаки.

– Ах ты, дерьмо! Я убью тебя!

Они сцепились и, обменявшись ударами, шлепнулись и принялись кататься по земле. Они и впрямь сцепились не на жизнь, а насмерть, хрипя, выкрикивая проклятия. Более не существовало меж ними никаких различий. Положение, деньги, статус, гражданство и прочие ярлыки, изобретенные цивилизацией, рассеялись как дым. Остались два разъяренных самца, сражающихся за обладание самкой, как сто, тысячу, десятки тысяч лет назад, как повелось испокон веков, с тех самых пор, как познали сладость любви, горечь измены и вкус крови первые женщины и мужчины…

К ним уже спешила охрана и любопытствующие из персонала и отдыхающих. Алекса подхватили, оттащили в сторону. Он попытался вырваться, но их было много, и держали крепко. Кузнецов поднялся, отирая кровь с лица, подошел к сопернику. Тяжело дыша, Алекс молча смотрел ему прямо в глаза, в дымчатые, узкие, горящие ненавистью и злобой зрачки. Кузнецов замахнулся, но в последний момент его рука, описав в воздухе кривую, сорвалась вниз.

– Альфонс, – проговорил он с необычайной гадливостью, плюнул Алексу на рубашку и пошел прочь.

– Ах ты, гад! – Алекс рванулся было следом, но несколько сильных рук продолжали его удерживать.

– Отпустите меня, мать вашу! – заорал он, пытаясь освободиться. Алекс продолжал ругаться, пока Кузнецов не исчез из виду. Тогда объятия коллег разжались.

– Уйди по-хорошему, – сказали ребята из охраны. – Или мы будем вынуждены позвонить в полицию.

– Пошли в задницу, – ответил он, сопроводив слова неприличным жестом.

Он подошел к Надежде. Она стояла неподвижно, прислонившись лбом к заскорузлому древесному стволу. Закушенные губы вздрагивали. На покрасневшей вспухшей щеке обозначилась влажная бороздка. В потускневших глазах больше не отражался солнечный свет.