Этот звук. Это не Сюзанна, я знаю. Прекрасно понимаю, что Эмерсин не Сюзанна, но моя жена была очарована этой молодой женщиной. И… мне кажется, я тоже хочу что-то почувствовать.

Сможет ли она заставить меня улыбнуться?

Или рассмешить?

Или помочь сбежать от моей реальности, хотя бы ненадолго?

— В Мексике хорошо. — Я подношу бокал с вином к губам, чтобы скрыть ухмылку, ухмылку, которая, как я заставил себя поверить, не может быть настоящей. Когда Сюзанна умерла, я знал, что ничто из приятного никогда не станет реальным. И хотя не могу отделаться от мысли, что позже пожалею об этом, — что не смогу избавиться от вины за то, что украл для себя глоточек счастья, — на секунду или две я впускаю его. Позволяю улыбке осветить свое лицо, мгновенно чувствуя, как эндорфины немного притупляют боль.

Кривая ухмылка Эмерсин говорит о том, что в ее истории о поездке в Мексику есть нечто большее. Из-за нее я тоскую по тем годам, когда мне было чуть за двадцать, и я беззаботно летал по всему земному шару.

До Сюзанны.

До рака.

До смерти.

— Я мечтаю когда-нибудь отправиться в путешествие по миру со своей камерой. — Ее глаза светятся, как и все лицо. Это приятно. Тепло и ярко.

И снова я вижу немного больше той Эмерсин, которая привлекла Сюзанну.

Сделав еще глоток вина, она потирает губы и мычит.

— Забавно… многие считают, что, тратя столько времени на фотосъемку, упускаешь из виду более широкую картину — как будто смотришь на жизнь лишь через крошечную линзу. — Она пожимает плечами и взбалтывает вино. — Я думаю, это правда лишь наполовину. Но есть и другая правда. Жизнь движется так стремительно, что мы часто упускаем бесценные моменты, которые несут в себе массу эмоций. Крошечные мгновения, которые длятся не дольше вдоха, вроде солнца за несколько секунд до того, как оно исчезнет за облаками. Эти микромоменты заслуживают того, чтобы их запомнили и смаковали. Вот почему я люблю фотографировать все подряд. Я чувствую, что улавливаю гораздо больше, чем упускаю.

Гарри Паутер идет ко мне по дивану и растягивается у меня на коленях.

Глаза Эмерсин расширяются, челюсть отвисает.

— Гарри Паутер? Это что такое? Ты, предатель?

Я глажу его по спинке и улыбаюсь, будто выиграл какой-то конкурс.

— Если хочешь знать, мы много тусуемся, когда я здесь, а ты на работе. Только мы, парни.

Выражение ее лица смягчается, и она переводит взгляд с кота на меня.

— У меня нелепая степень в области изящных искусств, которой я, возможно, никогда не воспользуюсь. Нелепая сумма долга по студенческому кредиту. И это заставляет меня чувствовать себя…

— Нелепо?

Она ухмыляется и кивает.

— Ага.

— Тогда зачем получала эту степень?

Она пожимает плечами.

— Самооценка. Мама вечно жаловалась, что не может найти хорошо оплачиваемую работу, потому что у нее нет высшего образования. И я не была уверена во многом в своей жизни, но в одном никогда не сомневалась, — в решимости не быть похожей на нее. Итак, вот она я… без денег и без дома. Мой план полетел ко всем чертям. Верно?

— Дерьмо случается.

Она фыркает и быстро отпивает вина, чтобы скрыть веселье. Спустя несколько секунд ее улыбка сникает, и она смотрит на свой бокал.

— Зак, помнишь, ты рассказал мне о своем походе в магазин после смерти Сьюзи? Что ты не думал о ней какое-то время и почувствовал себя ужасно? Ты задал вопрос: как позволил себе отвлечься на такую ерунду, как томатный соус и арахисовое масло? А я тебе не ответила. Я не знала, как ответить на такой вопрос.

Я медленно киваю.

— Ты все еще чувствуешь ту вину? — спрашивает она.

— Я… я не знаю.

Это правда. Я до сих пор не знаю, как ориентироваться в будущем, не цепляясь за прошлое и не забывая каждую мелочь, которая заставила меня полюбить ее. В ванной у меня есть целая банка этих напоминаний.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что я здесь. И я пробыла здесь дольше, чем планировала остаться. Я не только в долгу перед тобой за твою щедрость… я в долгу перед Сьюзи за то, что она была моей подругой. И я знаю, она хотела бы, чтобы я удостоверилась, что с тобой все в порядке. Понимаешь? Убедилась, что ее смерть не подорвала тебя. То есть, я вижу, как ты ходишь на работу и готовишь еду. Просто надеюсь, что подумав об арахисовом масле и томатном соусе без мысли о ней, ты не будешь чувствовать себя ужасно.

Я выпускаю намек на смешок, несмотря на боль, все еще живущую в моей груди.

— Так вот она — лакмусовая бумажка моего психического здоровья? Мысли об арахисовом масле и томатном соусе без нее?

— Ну… — она пожимает одним плечом, — … да, полагаю, что так.

— Это сложно. Чувство вины все еще не ушло, просто чуть потускнело. Я не знаю, что нормально. Что нормально и здраво? Сколько раз в день можно о ней думать? Можно ли смотреть ее фотографии? Не пора ли перебрать ее гардероб? И что оставить? А что отдать? Она… везде и нигде. Думает ли она обо мне? Видит ли меня? Слышит ли мои мысли? Чувствуете ли мою боль? Или она движется дальше? Воссоединилась со своей Тарой?