Что же все-таки делать? Идти дальше по путям, рискуя встретиться с… (от одной мысли об этом пробирала дрожь), или все-таки забраться обратно в трамвай и ждать конца ночи? Ждать неведомо сколько, сидя рядом с мертвецом… Евгений тут же сердито напомнил себе, что он не какой-нибудь суеверный дикарь. Мертвец — это просто мясо и кости, и ничего кроме. Да, вот именно — мясо. Что, если запах падали, для человеческого носа пока еще не различимый, привлечет каких-нибудь обитателей ночной чащи?

Евгению вспомнились трамваи с выломанными и с закрытыми дверями. Вполне вероятно, что их пассажиры решили отсиживаться внутри. И не похоже, что это им помогло…

Во всяком случае, помощи извне здесь ждать точно не приходится. Он еще раз посмотрел на экранчик мобильного. Сигнала, разумеется, по-прежнему не было. Уже одно это доказывает, что никакое это не Подмосковье — впрочем, бродящие здесь твари куда убедительней отсутствия сотовых ретрансляторов…

Можно, кстати, оттащить покойника в лес… но от этой мысли Евгения передернуло. Нет, если надо, он, разумеется, преодолеет страх и брезгливость… но ведь он не уверен, что это в самом деле не опасно? Мертвец, конечно, не оживет и не вопьется в него зубами, а вот те, кто бродят в лесу… И потом, что делать с той кровищей и ошметками, что остались от раздавленного монстра? Они привлекут охотников до свежатинки еще скорее, чем злосчастный вагоновожатый…

А что, если спрятаться в одном из старых трамваев? Уже давно обследованных местными… любителями вкусного… и интереса для них не представляющих. Впрочем, если они ищут добычу по запаху, как и положено животным…

Только кто сказал, что они — животные? И что их интерес к попадающим сюда — чисто гастрономический? Все может оказаться еще хуже… и намного хуже.

Тем не менее Дракин повернулся и зашагал обратно вдоль колонны мертвых трамваев. Интуиция заставляла предпочесть хотя бы и ненадежное укрытие открытому пространству. Та же интуиция гнала его мимо остовов самых старых вагонов, выглядевших чересчур ржавыми и ветхими. Затем он все же поднялся на площадку трамвая, подобные которому видел разве что в послевоенной кинохронике. Евгений протиснулся в треугольную тьму — передняя дверь косо висела, не то полуоторванная, не то просто отвалившаяся от времени — и сделал несколько шагов по салону, светя своим мобильником.

Ничего интересного там не было. Все та же грязь, гниль и ржавчина. От обивки сидений практически ничего не осталось, с их трубчатых железных костей свисали какие-то сырые ошметки, словно гнилые клочья парусов «Летучего голландца». Но настоящих костей, которые в глубине души боялся обнаружить Евгений, здесь не оказалось.

Ладно, подумал юноша, здесь даже сесть некуда. Он уже сделал движение, чтобы повернуться и пойти к двери — как вдруг за его спиной что-то оглушительно взорвалось, разлетаясь на сотни звенящих осколков.

Евгений резко пригнулся, хотя разум, сработавший, как обычно, позже инстинкта, подсказал ему, что уворачиваться поздно, и его уже должно было изрешетить. Все же еще несколько секунд, парализованный страхом, он простоял в нелепой раскоряченной позе. Затем — боли не было, новых звуков тоже — медленно и осторожно обернулся.

Вагон был по-прежнему пуст. Тем не менее, грохнуло явно внутри, буквально в каком-нибудь метре. Евгений присел, светя на пол, и облегченно усмехнулся. То, что его обостренный страхом слух принял за взрыв, оказалось всего лишь звуком, с которым упала на пол билетная касса. Ее корпус раскололся, и медяки разлетелись по вагону. Евгений поднял из грязи тускло-ржавый кружок. Цифры едва читались на изъеденной коррозией монете. 3 копейки, 1961 год… да, кажется, проезд в трамвае тогда столько и стоил…

Любопытно — ни тогда, ни позже никто не польстился на это богатство. А ведь, по советским меркам, здесь не так уж и мало — должно быть, полная выручка за смену… наверное, это тоже был последний ночной рейс… Помешала социалистическая сознательность — или куда более мрачные причины?

Ладно, сказал себе Евгений. Надо выбираться, пока здесь еще что-нибудь не рухнуло. Например, крыша прямо на голову.

Он дошел до чешского трамвая с выломанной дверью. Поколебавшись и зачем-то оглянувшись по сторонам, поднялся по ступенькам. И сразу чуть не споткнулся о дверь, лежавшую на полу салона, одним концом на противоположном от входа переднем сиденье. Она была изрядно погнута, и теперь уже не оставалось сомнений, что кто-то — или что-то — высадило ее могучим ударом снаружи. Из-за деформации «гармошка» сложилась не полностью, застыв наподобие полуоткрытой книги, но все же внутреннюю сторону было видно — и Евгений различил там какой-то крестообразный знак. Он поднес мобильник ближе. Ну да, это был крест, грубо намалеванный чем-то бурым (ЧЕМ?) возле сгиба «гармошки». А возможно, и часть более сложного рисунка, концы которого остались на выбитых стеклах (осколки как раз хрустели под дракинскими сандалиями, и он подумал, не повредит ли подметки). Неужели пассажиры трамвая пытались защититься от… того, что ждало снаружи, рисуя на дверях (и окнах?) подобные знаки? В эпоху советского-то всеобщего атеизма… Впрочем, им это, похоже, не помогло.

Перешагнув через покореженную дверь, Евгений двинулся дальше по салону — и тут же рефлекторно остановился, испуганный уродливым переплетением изломанных теней. Выставил вперед экранчик, словно защищаясь. В слабом свете шевельнулись, словно щупальца, гнутые, покореженные, наполовину сорванные с кронштейнов и торчащие теперь отдельными кусками поручни. Это какая же нужна сила, чтобы проделать такое со стальной трубой… Евгений почувствовал, что его зубы начали выбивать дробь — и отнюдь не только из-за ночного холода. Он сжал челюсти и велел себе успокоиться. Что бы здесь ни случилось, это произошло много лет назад… но кто сказал, что с тех пор тут что-то изменилось к лучшему?

Во всяком случае, та тварь, которую его трамвай размозжил в кашу совсем недавно, точно такого не говорила.

Пригибаясь, чтобы не пораниться о торчащие обломки поручней, Евгений сделал еще несколько шагов вперед. Призрачный свет экранчика озарял спинки сидений, разодранные чем-то вроде тупых ножей. Лохмотья кожезаменителя и слипшиеся комки поролона во многих местах были заляпаны бурым все того же оттенка… и Дракин с ужасом догадывался, чем именно. На левой стене, под нижним краем окон, юноша различил неряшливые буквы того же цвета. «НЫХ». Что еще за «Ных»? А может быть, это вообще не русские, а латинские буквы — H-B-L–X? Понятнее не становится (аббревиатура?), да и откуда в советском трамвае… Тут до Евгения дошло, что он видит лишь хвост надписи, которая, очевидно, тянулась по стене в промежутках между сиденьями.