Шрифт:
На верхней полке внутри лежала толстая тетрадь в картонной обложке. На обложке в правом верхнем углу стоял штамп «Совершенно секретно», а посередине каллиграфическим почерком перьевой ручкой было выведено:
«Полевой журнал начальника экспедиции Грибовцева В. Н.»
Евгений с опаской потрогал стул — не развалится ли? — затем подвинул его ближе к свету и сел читать.
«22/V/1952. Итак, моя гипотеза в полной мере оправдалась. Серия нераскрытых дел об исчезновениях трамваев в г. Москве, первое из которых обнаружено еще в архивах царской полиции, объясняется не деятельностью диверсантов и вредителей, а неким природным явлением, пока не изученным, но, несомненно, имеющим естественное объяснение в рамках марксистско-ленинской науки. Можно предположить, что рельсы, т. е. два проводника условно-бесконечной протяженности, находящиеся в постоянном электромагнитном поле проводов, при сочетании ряда факторов, куда, возможно, входит состояние атмосферы, геомагнитные характеристики местности, а также искровой разряд движущегося трамвая — порождают эффект, условно названный мною „пробой пространства“. Очевидно, данный эффект, будучи поставленным на службу Советскому государству, может иметь чрезвычайное народно-хозяйственное и, в особенности, оборонное значение. После того, как мой проект получил одобрение, была сформирована экспедиция в составе четырнадцати человек на двух локомобилях на базе ЗИС-5…»
Ага, значит, был еще и второй. Ну правильно, в одной трехтонке не уместить столько людей и груза — запасов-то нужно было много, они ведь понятия не имели, где окажутся и как долго там пробудут… И куда же этот второй делся?
«…в ночное время курсировавшая по трамвайным путям с учетом наиболее вероятного, согласно статистике предыдущих исчезновений, места и времени проявления эффекта; при этом каждые 5 секунд искусственно создавался искровой разряд, характерный для обычных трамваев. Первый выезд был осуществлен нами в ночь с 18 на 19 мая, и уже сегодня, с четвертой попытки, в 1:42 по моск. времени нами был достигнут успех (осуществлен пробой пространства), подтвердивший правильность предварительных расчетов. В настоящее время мы находимся на неустановленной территории, получившей временное название „Особая зона № 1“. Нашими первоочередными задачами являются установление нашего местоположения и развертывание базы. Учитывая возможность, что мы находимся на территории потенциального противника, избран режим полного радиомолчания и светомаскировки….»
Разумеется, Грибовцев и его коллеги очень быстро убедились, что ни о какой «территории потенциального противника» — во всяком случае, в том смысле, какой эти слова имели в СССР — речь не идет. Уже 23 мая в журнале появилась фраза «Это не Земля» — пока, правда, лишь в виде предположения, которое сам Грибовцев не разделял, упирая на то, что сила тяжести в точности соответствует земной (и более того — земной на широте Москвы), да и состав атмосферы тоже, разве что без следов промышленного загрязнения. Продолжительность суток опять же в точности совпадала с земной, хотя соотношение дня и ночи соответствовало не концу мая, а равноденствию — но последнее еще можно было объяснить сдвигом по широте в тропические широты. Но Шевцов и двое его коллег были категоричны — здешняя фауна и флора не встречаются ни в одной из природных зон Земли. Даже если какие-то виды и похожи внешне, тщательное исследование показывает существенные отличия…
Дальше — больше. Не просто «не встречаются», а и не могут встречаться, и не только на Земле — мнение, с которым Евгений уже познакомился в доносе Демушкина. Продолжительность дня и ночи прочно застряла на одном месте. На небе не удается выделить никаких источников излучения — лишь ровный серый свет, льющийся отовсюду. В эфире мертвая тишина — нет даже радиопомех. Компас не работает. Запущенные метеозонды с аппаратурой бесследно растворяются в серой пелене. Возможно, поэтому совсем нет птиц и вообще летающих существ — зато часто попадаются гады (в биологическом смысле термина). Маятник Фуко колеблется в одной плоскости. Метеоролог настаивает, что столь полное и устойчивое безветрие под открытым небом невозможно…
Постоянные наблюдения за рельсами возле того места, где вынырнули локомобили, лично и с помощью приборов. Ничего — никакой активности, никакого транспорта — свежепровалившегося или «местного». Никаких примечательных излучений или полей. Наконец — отнюдь не в первый день, вот до чего сильна инерция мышления! — Вайсбергу приходит в голову исследовать сами рельсы. До сего момента подсознательно воспринимавшиеся всеми, как единственный привычный предмет в непривычном мире… Выясняется, что сделать с ними нельзя ничего. Ни «отщипнуть» от них кусочек физически (в ход идут все средства, от алмаза до взрывчатки), ни воздействовать на них реактивами. У них нет магнитных или электрических свойств, они не видны в рентгеновском диапазоне, их нельзя нагреть или охладить… Строго говоря, граница между ними и окружающим воздухом вообще не является четкой. На этой границе конденсируется влага; химический анализ показывает, что это обычная вода.
И, естественно, ни у кого никаких идей, как вернуться назад. Просто ездить туда-сюда по рельсам, сверкая искрами? Этого недостаточно — во всяком случае, начальные условия соблюдены не будут: сверху нет проводов, а снизу вместо «условно-бесконечных проводников» вообще черт-те что… А чувствительная аппаратура, работавшая в момент «пробоя пространства» — на основании данных которой Грибовцев и планировал обеспечить возвращение — не зафиксировала ровным счетом ничего.
Но пока им не до возвращения — и даже не до дальних поездок. Они ударными темпами строят базу, уже не боясь привлечь «потенциального противника» визгом пил и стуком молотков. Противник, меж тем, появляется. Первое нападение монстра, пострадавший Секирин — впрочем, пустяки, царапина, подоспевший на крики механик Дергач успел застрелить тварь. Томильский, однако, опасается возможности заражения. Приказ Грибовцева — по одному и без оружия в лес не ходить даже по нужде. По ночам из леса доносятся стоны, вопли и еще более жуткие звуки. Хотя все члены экспедиции — идейные материалисты, это не лучшем образом отражается на их моральном духе — особенно в сочетании со всем прочим. Секирин начинает жаловаться на зуд и ломоту во всем теле. Томильский снова обследует его, но не находит никаких признаков, указывающих на инфекцию.
Наконец база построена. Только теперь Грибовцев распоряжается об экспедиции по рельсам — один локомобиль едет впереди, второй прикрывает на почтительном расстоянии, но без потери визуального контакта. Обнаружение трамваев (тогда их, конечно, было меньше). «Явные следы агрессии неизвестных существ», обнаружены изувеченные человеческие останки и старые пятна крови. Локомобили объезжают вагоны по земле и следуют по рельсам дальше — до самого их конца. Видят то же, что более полувека спустя увидит Евгений. Исследования, замеры, попытки копать. Результат нулевой. Поездка в обратную сторону. Стена. «Возможно, что мы находимся в замкнутом пространстве, не исключено что даже созданном искусственно…» Попытки определить верхнюю границу стены радаром. Безрезультатные.
Тесты, замеры, эксперименты. Результаты — нулевые или абсурдные. Даже попытки посылать сигналы гипотетическим создателям Зоны, которые язвительный Вайсберг именует «молитвами Творцу». Несколько случаев нападения лесных тварей — к счастью, без пострадавших, оружие своевременно пускается в ход. Но вообще биологи все более стоят на ушах от местных видов, многие из которых представляют собой совершенно немыслимую помесь весьма различных организмов или же, напротив, являются воплощением того или иного гипертрофированного свойства, подавившего все прочие. Биологам проще, чем физикам и химикам — они не владеют генетическим анализом, зато вооружены теорией товарища Лысенко об изменении особей под воздействием среды. Однако даже эта теория не может объяснить, как одни и те же условия могут приводить к столь разным результатам. Становится ясно, что не только многие из этих видов нежизнеспособны сами по себе, но и не может существовать объединяющая их экосистема… Более того — некоторые особи упорно не получаются на фотографиях. Или выходят нечетко, или, что совсем уж необъяснимо, выглядят на них не так, как в реальности. Марченко делает серию контрольных снимков участников экспедиции. Результаты — еще хуже, чем для местных обитателей. «Когда он показал мне эти снимки в первый раз, я счел их неуместной шуткой…»