Идти пришлось довольно долго, но Евгений уже не глазел по сторонам, даже не пытался запомнить дорогу. Его мозг был слишком перегружен впечатлениями, а тело слишком устало. Даже страх уже не мог развеять накатившее на него эмоциональное отупение; он как-то в один миг передоверил свою безопасность девушке и ее жуткому спутнику — теперь Антон воспринимался уже не как угроза, а как защитник — и просто механически переставлял ноги, глядя на мелькающие впереди пятки Алисы, словно олененок — на белое пятно под хвостом матери. Он лишь понимал, что вокруг тянется все тот же бесконечный лес. И еще, кажется, стало светлее — но ненамного.

— Здесь солнце когда-нибудь бывает? — буркнул Дракин.

— Нет, — ответила Алиса, не оборачиваясь.

— И почему меня это не удивля…

— Тихо! — вдруг перебила его девушка, замирая на месте и делая предостерегающий знак рукой. Евгений остановился так резко, что чуть не упал. Антон тоже застыл, как вкопанный, даже не опустив поднятую лапу и навострив уши (или ноздри?) куда-то вправо. Кажется, именно он был инициатором тревоги. Поглядев на могучую спину пса, Дракин заметил, что тот поджимает хвост. При мысли о том, что могло напугать этакую зверюгу, с которой, вероятно, предпочел бы не связываться и медведь, юноше вновь стало нехорошо. Он судорожно стиснул свое «копье», чувствуя в то же время, какое это жалкое и смешное оружие против… Против кого или чего? Спросить он, конечно, не осмелился и лишь напряженно вслушивался в таинственные звуки леса.

На сей раз не было ни воя, ни леденящего хохота. Только какие-то шорохи и потрескивания, доносившиеся до слуха и раньше; Евгений уже давно не обращал на них внимания. По-видимому, не они были сигналом опасности. И все-таки Дракин понимал — достаточно было взглянуть на поджатый хвост и вздыбленную шерсть на толстом загривке Антона — оно там, за деревьями. И оно движется. То, что оно двигалось беззвучно, не делало его менее страшным. Отнюдь, отнюдь не делало.

А затем он почувствовал. Дракин всегда считал телепатию шарлатанством и не верил, что можно на расстоянии ощутить чужие эмоции, если, конечно, не видишь и не слышишь того, кто их испытывает. Но тут… из-за деревьев внезапно, словно волна удушливого, тошнотворного смрада от огромной разлагающейся туши, накатило ощущение дикой, ни с чем не сравнимой злобы и ненависти. Ненависти, которую ничто не может утолить или хотя бы приглушить. Ничто, даже мучительная смерть врага. Многих врагов. Ибо источник этой ненависти — в ней самой…

В какой-то момент это ощущение стало совершенно нестерпимым. Евгению хотелось броситься на землю, сжаться в тугой комок и… и что? Спасаясь от мерзкого звука, можно заткнуть уши, от вони — задержать дыхание, но что делать с невыносимой волной чужой злобы, затопившей мозг?!

Но тут это жуткое чувство пошло на убыль. Еще несколько секунд — и Евгения отпустило. Он почувствовал боль в стиснутых челюстях и боль в левой ладони, куда вонзились ногти. Антон тем временем встряхнулся и спокойно потрусил дальше. Очевидно, опасность миновала.

— Что… это было? — хрипло спросил Евгений.

— Не знаю, — спокойно ответила Алиса. — Я никогда не видела.

«Угу, — подумал Дракин. — Кто видел это вблизи, тот уже ничего не расскажет…»

— И часто здесь такое? — спросил он вслух.

— Бывает.

«И все равно она не хочет возвращаться, — удивился Дракин. — Впрочем, если знать правила игры… Вот сейчас же оно нас не тронуло…»

В нем вновь проснулся ученый, для которого желание найти рациональное объяснение происходящему важнее непосредственной опасности. Евгений никак не мог поверить, что и в самом деле почувствовал чужие эмоции. Может, это было просто самовнушение. Увидел, что пес чего-то испугался, а остальное достроило собственное воображение… Нет, вряд ли он мог вообразить такое. К тому же Алиса тоже почувствовала… Может, ультразвук? Или инфра — что там сильнее воздействует на психику… Или какая-нибудь химия. Феромоны там… психоделики… Вот, кстати, мысль — что, если в здешнем воздухе распылены какие-нибудь галлюциногены? И большая часть того, что он здесь видит — просто безобидные глюки. Вот было бы здорово… Никакого опыта по этой части у Дракина не было — наркотики, включая алкоголь, он отвергал принципиально — но о «бэд трипах» наркоманов читать доводилось. Конечно, лучше всего было бы, чтобы подобным «трипом» оказалось и все это место… прийти в себя на какой-нибудь квартире с хохочущими приятелями — «что, здорово забрало?» Но нет, не было у него приятелей, способных выкинуть подобную шутку, и по сомнительным вечеринкам он не шлялся. Он просидел на кафедре весь день, и это точно была никакая не иллюзия. Он может вспомнить в деталях, чем занимался… формулы, которыми пользовался… Не то что галлюцинации, а даже обычные сны более сумбурны.

— Дом, — отвлекла его от раздумий Алиса.

Евгений ожидал увидеть какой-нибудь щелястый шалаш из веток или, в лучшем случае, обтянутый шкурами вигвам. Но, к его удивлению, на небольшой поляне и в самом деле стоял дом — этакая сказочная избушка, разве что без курьих ножек. Это был квадратный сруб, сложенный из окоренных бревен и крытый соломой (или, по крайней мере, ее местным аналогом). Размеры избушки были невелики — вряд ли внутри помешалось больше одной комнаты. В тех двух стенах, что были видны Евгению, имелось лишь по одному окну, да и те настолько узкие, что скорее напоминали бойницы. Стекол в них не было, и Дракин понял, что это неудивительно. Алиса пошла вокруг дома, и юноша двинулся за ней, ожидая увидеть дверь.

Увидев третью стену дома, он вздрогнул и замер на месте.

В первый миг ему показалось, что на стене распят высохший труп. Затем он понял, что целый труп не был бы настолько плоским. Это была кожа… кожа, содранная с человека целиком, от головы до ног. Причем очень немаленького человека. С мужчины, если быть точным; это было видно со всей несомненностью — даже теперь, высохшие и сморщенные, его гениталии впечатляли своими размерами (Евгения всегда поражала глупость тех, кто именует «мужским достоинством» именно этот кусок плоти, после прикосновения к которому, вообще-то, цивилизованный человек моет руки; что ж, подобные субъекты, очевидно, обзавидовались бы, глядя на обладателя такого «богатства» — если не принимать во внимание, чем он кончил). Разрез, очевидно, делали со стороны спины — спереди кожа выглядела практически неповрежденной. Некогда на груди, похоже, росла густая шерсть, но сейчас она облезла, из желтой мертвой кожи торчали лишь отдельные длинные черные волоски. А вот голова была совершенно лысой. Макушка была пригвождена к стене чем-то вроде двух костылей; лицо, лишившееся черепа внутри, растянулось и обвисло уродливой жуткой маской с вытянутыми по вертикали дырами глаз и рта, нижняя губа доставала аж до груди. Вывернутые щеки свисали вертикальными складками. Черты были слишком искажены, чтобы понять, как это все выглядело при жизни — но, кажется, красавцем покойный не был.