Но его люди исчезли.

Кто-нибудь из них бежал по улице — и вдруг исчезал. Машины Пескаторе встречались на углах, стрелки отчаянно тыкали пальцами в разные стороны и возобновляли охоту.

Они застрелили кого-то на крыльце домишки на Шестнадцатой, но, похоже, это был единственный человек Коглина — Суареса, которого они смогли сейчас отыскать.

Один за другим его люди словно бы растворялись в воздухе. Как будто их никогда не было. Полицейские и люди Пескаторе теперь толпами бродили по улицам, показывали пальцами в разные стороны, орали друг на друга.

Мазо спросил у Альберта:

— Какого хрена, куда они все делись?

Альберт развел руками и покачал головой.

— Джозеф, — произнес Мазо, — а ну-ка, скажи.

— Не зови меня Джозефом, — ответил Джо.

Мазо дал ему пощечину:

— Что с ними случилось?

— Они исчезли. — Джо посмотрел ему прямо в глаза. — Пуф!

— Ну да?

— Ну да, — подтвердил Джо.

Вот когда Мазо повысил голос. Почти до рева. Звук получился устрашающий.

— Какого хрена, где они? — проревел он.

— Черт! — Альберт щелкнул пальцами. — Есть же туннели. Они все попрыгали в туннели.

Мазо повернулся к нему:

— Что за туннели?

— Проходят под всей вшивой округой. По ним и доставляют выпивку.

— Так пошлите людей в эти туннели, — проговорил Крот.

— Никто толком не знает, где они. — Альберт дернул большим пальцем, указывая на Джо. — И все этот дерьмовый гений! Верно, Джо?

Джо кивнул — сначала Альберту, а потом Мазо:

— Это наш город.

— Теперь уже нет. — И Альберт обрушил приклад на затылок Джо.

Джо очнулся в черноте.

Он не мог видеть и не мог говорить. Сначала он испугался, что кто-нибудь решил зашить ему рот, но примерно через минуту понял, что под носом у него клейкая лента. Но глаза ему не завязали. В темноте перед ним стали проступать очертания — сквозь плотный саван из шерсти или пеньки.

Это колпак приговоренного, сказал ему внутренний голос. Они надели на тебя колпак.

Руки были скованы за спиной. Не связаны веревкой, а именно скованы. А вот ноги были связаны, и, кажется, не очень туго — судя по тому, как он мог ими шевелить.

Он лежал на правом боку, прижавшись лицом к теплой шерсти. Он чувствовал запах отлива, запах рыбы и рыбьей крови. Он осознал, что уже давно слышит звук мотора, просто раньше он не понимал, что это за шум. В своей жизни он побывал на достаточном количестве лодок и кораблей, чтобы понять, к чему этот мотор подключен. Потом и другие ощущения соединились в одно осмысленное целое: и шлепанье волн о корпус судна, и то, что деревянная поверхность, на которой он лежал, то поднималась, то опускалась. Кажется, других моторов нет, — во всяком случае, он не слышал их, как бы ни старался отделить друг от друга всевозможные шумы, которые его окружали. До него доносились мужские голоса, шаги по палубе туда-сюда; а спустя какое-то время он различил резкий вдох и дрожащий выдох человека, который, вероятно, курил где-то совсем рядом. Но больше никаких моторов. И судно двигалось не слишком быстро. Во всяком случае, так ему казалось. Резонно предположить, что за ними никто не гонится.

— Эй, кто-нибудь, приведите Альберта. Этот очухался.

Вскоре они подняли его: одна рука ухватила его за волосы сквозь колпак, две других руки подхватили под мышки. Его протащили по палубе и бросили на стул: он чувствовал жесткое деревянное сиденье под собой и жесткие деревянные планки за спиной. По его запястьям скользнули чьи-то пальцы; наручники отперли, но не успели они разомкнуться, как его руки завернули за спинку стула и снова защелкнули наручники. Кто-то привязал к креслу его руки и торс, затянув веревку так, что он едва мог свободно дышать. Потом кто-то (может быть, тот же самый, а может быть, кто-то другой) проделал такую же операцию с его ногами, туго примотав их к ножкам стула, так что всякие движения ими исключались.

Они наклонили стул назад, и он закричал под клейкой лентой, этот звук ударил ему в уши: они толкали его за борт. Голову покрывал колпак, но Джо все-таки зажмурился. Он слышал, как из ноздрей у него выходит дыхание — отчаянно и прерывисто. Если дыхание может умолять, то его дыхание сейчас умоляло.

Стул остановился, натолкнувшись на стенку. Теперь Джо сидел на нем под углом градусов в сорок пять. Он прикинул, что его ступни и передние ножки стула находятся в полутора-двух футах от палубы.

Кто-то снял с него ботинки. Потом — носки. Потом — колпак.

Он захлопал веками при этом резком возвращении света. И не просто света, а флоридского — невероятно мощного, пусть даже и рассеивающегося сейчас в грядах мутно-серых туч. Солнца он не видел, но его лучи плясали на стальной поверхности моря.

Когда он снова обрел ясность зрения, то сразу увидел отцовские часы. Они покачивались у него перед глазами. Потом за ними проступило лицо Альберта. Он продемонстрировал Джо, как открывает карман своего дешевенького жилета и опускает туда часы. — До этого я обходился «элджином», [137] — сообщил он и наклонился вперед, упершись руками в колени; послал Джо свою знаменитую улыбочку.