— Привет, папа.

Томас не мог произнести ни слова.

— А я тебе помогаю.

Джо положил свеклу у его ног и отправился за новыми плодами.

Год работы пошел насмарку, осенняя прибыль растаяла как дым. Он смотрел, как его сын гордо шагает, чтобы довершить разрушения, и хриплый смех, вырвавшийся из груди Томаса, больше всего удивил его самого. Он хохотал так громко, что белки спрыгнули с нижних веток ближайшего дерева. Он хохотал так мощно, что под ним тряслась терраса.

Теперь он улыбался, вспоминая эту историю.

Недавно он сказал сыну: жизнь — это везение. Но она еще и память, с годами он это осознал. Когда вспоминаешь какие-то вещи, они порой производят более сильное впечатление, чем когда они происходили.

Он привычно потянулся за часами, но спохватился: их больше нет у него в кармане. Ему будет их не хватать — пусть даже на самом деле история с этими часами несколько запутаннее, чем та легенда, которая вокруг них возникла. Да, их подарил ему Барретт У. Стэнфорд-старший, это верно. И Томас действительно рисковал жизнью, чтобы спасти Барретта У. Стэнфорда-младшего, управляющего Первым бостонским банком, что на Кодмен-Сквер. Правда и то, что Томас, выполняя свой профессиональный долг, произвел выстрел из своего служебного револьвера, отправив пулю в мозг некоему Морису Добсону, двадцати шести лет, тем самым мгновенно прекратив его земное существование.

Но за миг до того, как спустить курок, Томас увидел то, чегобольше никто не видел: истинную природу намерений Мориса Добсона. Первым делом он рассказал об этом заложнику, Барретту У. Стэнфорду-младшему, затем поведал ту же историю Эдди Маккенне, потом — своему начальнику смены, а после — членам Стрелкового совета Бостонского управления полиции. С их разрешения он сообщил то же самое прессе, а также Барретту У. Стэнфорду-старшему, который преисполнился благодарности настолько, что преподнес ему часы, которые ему самому некогда подарил в Цюрихе лично Йозеф Эмиль Филипп. Трижды Томас пытался отказаться от столь необыкновенного подарка, но Барретт У. Стэнфорд-старший не желал и слышать об этом.

Так что он стал носить эти часы — не из гордости, как многие предполагали, а из глубоко личного уважения. Согласно легенде, Морис Добсон собирался убить Барретта У. Стэнфорда-младшего. Кто бы стал спорить с такой интерпретацией его намерений, если учесть, что он приставил пистолет к горлу Барретта?

Однако в этот последний миг Томас прочел в глазах Мориса Добсона совсем другое намерение — сдаться. Томас стоял в четырех футах, выхватив револьвер, твердо держа руку, положив палец на спусковой крючок, в полной готовности на него нажать — иначе зачем вообще доставать оружие? И тут он увидел в серых, как камешки, глазах Мориса Добсона выражение покорности судьбе, готовности отправиться в тюрьму, сознания, что все уже кончилось. Томас почувствовал, что его несправедливо лишают чего-то. Чего именно, он поначалу не мог сказать. Он понял это, как только спустил курок.

Пуля вошла в левый глаз бедняги Мориса Добсона, покойного Мориса Добсона, ибо он умер еще до того, как упал на пол. Жар выстрела опалил полоску кожи чуть ниже виска Барретта У. Стэнфорда-младшего. Когда все было кончено, Томас понял, чего он был лишен и почему так стремился исправить положение.

Когда два человека направляют друг на друга оружие, под взглядом Господа между ними устанавливается некий договор, и единственный приемлемый путь его исполнения — когда один из вас отправляет другого к Господу.

По крайней мере, тогда ему так казалось.

За все эти годы, даже после самых обильных возлияний, даже Эдди Маккенне, который знал большинство его секретов, Томас не признавался, что он тогда прочел в глазах Мориса Добсона. Он не признавался в этом ни единой живой душе. И хотя он совсем не гордился своими действиями в тот день, а значит, не гордился и обладанием этими карманными часами, он никогда не выходил без них из дому, потому что они служили доказательством того глубокого чувства ответственности, которое лежало в самой основе его профессии. Мы охраняем не человеческие законы, а волю природы. Господь — не какой-то царь, восседающий на облаке в белоснежных ризах и склонный из сентиментальности встревать в дела людские. Нет, Он — источник всех вещей. Он — огнь, пылающий в зеве домен, горящих уже сотню лет. Господь — закон железа и закон огня. Господь есть природа, а природа есть Господь. Одного без другого не бывает и быть не может.

И ты, Джозеф, мой младшенький, мой непутевый романтик, мое беспокойное сердце, — теперь именно ты должен напомнить людям об этих законах. Худшим людям. Или умереть от слабости, от нравственной хрупкости, от недостатка воли.

Я буду молиться за тебя, потому что молитва — все, что остается, когда умирает сила и власть. А у меня больше нет власти. Я не могу дотянуться за эти гранитные стены. Я не могу ни замедлить, ни остановить время. Черт побери, сейчас я даже не могу сказать, сколько вообще времени.

Он посмотрел на свой огород. Скоро собирать урожай. Он молился за Джо. Он молился за длинную череду его предков, большинство он не знал, но он ясно видел их, эту диаспору сгорбленных душ, испятнанных выпивкой, голодом, темными порывами. Он желал, чтобы их вечное упокоение было мирным. И еще он хотел внука.

Джо нашел Бегемота Фасини в тюремном дворе и сказал ему, что отец передумал.

— Так я и знал, — ответил Бегемот.

— А еще он дал мне адрес.

— Да ну? — Толстяк отклонился назад, став на пятки, и уставился в пространство. — Чей это?