— А он это дело по-своему видит. — Старик грустно улыбнулся ему. Закрыл глаза. — Потому-то он всё побеждает и побеждает. Да, сэр.

Выйдя из больницы, он зашел в четыре другие, прежде чем нашел ту, куда отвезли Натана Бишопа. Но выяснилось, что тот, как и Дэнни, решил не залеживаться на койке, хотя ему пришлось для этого перехитрить двух вооруженных полицейских.

Врач, занимавшийся Бишопом перед его побегом, кинул взгляд на рваную форму Дэнни, на пятна крови и заметил:

— Если хотите матч-реванш, вам должны были объяснить…

— Он ушел. Я знаю.

— Потерял ухо, — сказал врач.

— Я это уже слышал. А как его глаз?

— Не знаю. Больной исчез, не дождавшись обследования.

— Куда?

Доктор посмотрел на часы и убрал их обратно в карман.

— Меня ждут больные.

— Куда он пошел?

Вздох.

— Прочь от этого города, я полагаю. Я уже сказал это тем двум полисменам, которые должны были его охранять. Он вылез из окна ванной и вряд ли сочтет нужным подарить пять-шесть лет своей жизни бостонской тюрьме.

Больше не говоря ни слова, доктор сунул руки в карманы, развернулся и зашагал прочь.

Дэнни вышел и двинулся к трамвайной остановке. Боль не отступала.

В тот же вечер он встретил Нору, когда она возвращалась с работы в свои меблированные комнаты. Он ждал ее стоя, прислонившись к крыльцу, не потому что было слишком больно садиться, а потому что было бы слишком больно потом вставать. Она шла по улице в вечерних сумерках, желтоватых от света фонарей, и каждый раз, когда ее лицо попадало из темноты в это тусклое сияние, у него захватывало дух.

А потом она увидела его.

— Пресвятая Матерь Божья, что стряслось?

— С какой моей частью? — Голова у него была замотана толстым слоем бинтов, вместо обоих глаз — синие подушки.

— Со всеми.

Она оглядела его, то ли с юмором, то ли с ужасом.

— А ты ничего не знаешь? — Он заметил, что она и сама не очень хорошо выглядит: лицо осунулось и как-то обвисло.

— Я знаю, что была какая-то стычка между полицейскими и большевиками, но я… — Она подняла руку, словно хотела дотронуться до его распухшего глаза, но рука повисла в воздухе. Она отступила назад.

— Я пуговку потерял, — объявил он.

— Какую пуговку?

— Мишкин глаз.

Она непонимающе наклонила голову.

— Из Нантакета. Помнишь, тогда…

— Игрушечный медвежонок? Который был в номере?

Он кивнул.

— И ты что, все это время хранил его глаз?

— Ну, на самом деле это была пуговица, но я ее хранил, да. До сих пор. Всегда держал в кармане.

Она смотрела на него с недоумением. Тогда он сказал:

— В тот вечер, когда ты ко мне подошла на улице… Я дал тебе уйти, потому что…

Она ждала.

— Потому что я был слаб, — договорил он.

— Ага, это тебе и помешало позаботиться о друге, верно?

— Мы не друзья, Нора.

— А кто же мы тогда, Дэнни?

Она стояла на тротуаре, опустив взгляд на мостовую, и он видел, как напряглись жилы у нее на шее.

— Посмотри на меня. Пожалуйста, — сказал он.

Нора не шелохнулась.

— Посмотри на меня, — повторил он.

Она встретилась с ним глазами.

— Когда мы сейчас друг на друга вот так смотрим, я не знаю, что это такое, но «дружба» — слишком слабенькое слово для этого, тебе не кажется?

— Знаю я тебя. — Она покачала головой. — Ты всегда был большой говорун. Что ты здесь делаешь? — шепотом спросила она. — Господи, Дэнни. У меня уже есть один муж, или ты не слышал?

— У тебя есть муж? — Дэнни фыркнул.

— Он смеется, — тяжело вздохнув, сообщила она улице.

— Смеюсь. — Он провел пальцами по ее шее, видя, как нарастает ее гнев, и пытаясь прогнать с лица улыбку.

— Я просто… хочу сказать… вот мы двое… очень старались быть респектабельными…

— После того как ты со мной порвал, — лицо у нее оставалось каменным, но Дэнни видел, что глаза ее загораются, — мне нужно было обрести равновесие. Мне нужно было…

Откуда-то из недр его груди вырвался богатырский хохот, основательно сотряся его и без того потрясенные ребра, но ему было очень хорошо, как давно не бывало.

— Обрести равновесие? — переспросил он.

— Да. — Она стукнула его кулачком в грудь. — Я хотела стать добропорядочной американской девушкой, честной гражданкой.