Шрифт:
Игорь высунул язык. Физиономия свела брови.
– Наркоман, что ли?
Игорь хохотнул и тут же зажал себе рот ладонью.
– А как вы узнали?
– Все! – Женщина взяла десятку и бросила на блюдечко коричневый пакетик. – Бери кофе и иди отсюда! Пять рублей сдачи.
К пакетику добавилась монета.
– Спа… – Игорь поклонился. – Бладарю!
Пакет он оприходовал тут же, и двух метров не отойдя от ларька. Сладко-горькая смесь склеила губы, заскрипела на зубах. Пытаясь как-то прожевать ее, Игорь медленно побрел к свету одинокого фонаря. Спасение приходит неожиданно, думалось ему. Как в кино. Мы все – герои кинофильма. Главное, уметь ждать. Кто терпеливей, того и спасение.
Минут через десять, когда эффект от марихуанны притупился, он обнаружил, что сидит на корточках не понятно где, вокруг темно, а в руках у него – мокрая, осклизлая палка. Где он ее достал и от кого прячется, так и осталось загадкой.
Место Игорь, слава богу, узнал, выбрался из узкой траншеи, что прокопали ремонтники недалеко от детской площадки, мелкими перебежками, влетев ногой в лужу, добрался до подъездной двери. Притормозил, обнюхал куртку, дохнул на ладонь – пахнет ли травкой. Ничего вроде бы не учуялось. Отец-то ладно, а вот от матери могло и влететь.
Носок в левом ботинке намок, и подаренное сигаретиной настроение улетучилось. Ни денег, ни кроссовок. Супер!
А Королева с Чеховым сосется!
И, наверное, каждый день. Или раз в два дня. А что они еще там делают, лучше не представлять. Лучше башкой в стенку.
В квартиру Игорь влетел злым. Содрал куртку. Скинул ботинки. Мать, конечно, ждала. Стояла в дверях в большую комнату.
– Игорь!
Не принюхивалась, просто была на взводе. Губы поджаты, глаза узятся, щеки вот-вот пойдут пятнами. В общем, здравствуй, мама.
– Что?
– Ты где был?
– Где надо.
Дальше мать прочно присела на уши, распаляясь до крика, а Игорь отвечал на автомате, почему-то представляя разговор, как игру в пинг-понг. Мать подает, он отбивает. Пок-пок. Пок-пок. Тебе никто не разрешал… Это мое дело… Да как ты разговариваешь с матерью! А как? Я нормально, у меня ботинки протекают!
Даже в комнате спрятаться не вышло. Мать то ли с ума сошла, то ли находилась близко к этому. Кричала на уровне ультразвука. Наверное, отец довел. У него это как-то само собой получается. Чья комната? Моя комната! Хочешь кроссовки – драй комнату! Вылизывай. Скобли. Бешенство матки, блин.
Пришлось взять тряпку, налить ведро воды. Хорошо, мать над душой стоять не стала, выперлась на поиски заплутавшего папани. Ей-то все равно, что Королева с Чеховым с утра до ночи… Эх, Ирка, Ирка. Ирочка.
Ладно, полы он кое-как вымыл, но мать, вернувшись с пришибленным, проворонившим сына отцом, зашла проверить и, конечно, нашла, к чему придраться. Углы сухие, под кроватью вообще едва протерто. Не выбесила, но настроение убила. Ругаться с ней Игорь не стал только потому, что стало лениво. Ну ее.
Хорошо хоть кроссовки пообещала. Мечты сбываются, блин. А Ирка классно целуется. И все уже знают, что он к ней неровно… Игорь потрогал уголок губы. Пальцы липли. Блин, кофе.
Ближе к полуночи его пробило на хавчик.
4.
Уснуть Лаголеву долго не удавалось.
Все никак не могло успокоиться взбаламученное болотце, называемое душой. То оно клокотало и дергало, то надувало кислотные пузыри и заставляло жаться в разложенном кресле и переворачиваться с боку на бок. Таков мир, шептал кто-то внутри Лаголева, перлюстрируя события дня. Что ты можешь? Ничего. Ты посмотри, это же паноптикум, сборище уродов вокруг. Это не твое время, это их время.
В памяти, как в промоине, всплывали Руслан, бабка с протянутой рукой, пожилая клуша на остановке, решившая вдруг, что Лаголев имеет на нее виды, манекены, дурной ребенок с пистолетом, Кярим Ахметович и Левончик.
Всплывала Натка.
И ты, Натка, с ними, шептал Лаголев. Что с тобой случилось? Почему? Ты же была другая. Как же тебя перекрутило, Наточка моя. Коснуться невозможно. Улыбнуться невозможно. Обнять невозможно. Разве я плох? Я такой же, каким был. Лет, конечно, прибавил, но я просто… я не могу угнаться за изменениями. Не хочу я, как Кумочкин, с топором… Понимаешь? А мне говорят, что без топора никуда. Соответствуй. Обрастай. Становись зверем.
Ты тоже этого хочешь? Ты этого хочешь? Но кем я стану тогда? Я свихнусь. Наверное, беда моя в том, что я, оторопело фиксируя изменения привычной мне реальности, не следил, как эта искаженная реальность меняет тебя. По сантиметру, по кусочку, по мысли она поглотила мою Натку. А вместо нее появилось существо с твоей внешностью. Может быть поэтому мне так сложно расстаться с иллюзией, что мы все еще семья. Я все еще считаю, существо, которое ты, тобой прежней.
Дурак.
Но холодильник я подвину. Хоть он и туша, пожалуй, больше меня весом. Я еще не разучился включать мозг. Я его подвину. С помощью плеча, рычага, лебедки, в конце концов. Я придумаю. Только оценишь ли ты это, Натка? Или посчитаешь, будто так и должно быть? Знаешь, я надеюсь, я не прочитаю в твоих глазах, что в кои-то веки косорукое чудо сподобилось на полезное действие.