Кожа стягивалась, тело увядало. Когда сражаешься с таким количеством теней, от иссушения никуда не деться. Арбалетный болт лишь помог расчистить путь, и она прорвалась в последнем отчаянном рывке.

Сайленс почти ничего не видела сквозь слезы. Все равно казалось, что глаза сухие, словно она добрый час простояла на ветру, не смыкая век. Моргать и шевелить губами удавалось с трудом.

У нее ведь была… пыль?

Мысль. Воспоминание. Что?

Она действовала не думая. Банка на подоконнике. На случай прорыва барьера. Одеревеневшими пальцами Сайленс открутила крышку, ужаснувшись, как они выглядят.

«Умираю. Я умираю».

Она макнула банку с серебряной пылью в бочку с водой и проковыляла к Уильям-Энн. Упав на колени, вылила на нее почти всю воду, остаток дрожащей рукой плеснула на лицо.

«Пожалуйста. Пожалуйста».

Тьма.

— Нас послали сюда, чтобы мы стали сильными.

Бабка стояла на краю утеса над морем. Ее седые волосы развевались на ветру, как шлейфы-лохмотья тени.

Она обернулась к Сайленс. На обветренном лице блестели капли от грохочущего прибоя.

— Нас послал Запредельный бог. Это часть его замысла.

— Легко тебе говорить, — сплюнула Сайленс. — Ты что угодно можешь свести к этому неясному замыслу. Даже уничтожение мира.

— Не желаю слышать богохульств из твоих уст, дитя. — Голос бабки скрипел как гравий под сапогами. Она подошла к Сайленс. — Ты можешь восставать против Запредельного, но это ничего не изменит. Уильям был дураком. Тебе без него лучше. Мы — Форскауты. Мы выживаем. Однажды мы одержим победу над Злом.

Она прошла мимо.

Сайленс ни разу не видела улыбку на лице бабки после смерти ее мужа. Улыбка означала зря растраченную энергию. А любовь… любовь принадлежала тем, кто остался на Родине. Тем, кто погиб из-за Зла.

— Я жду ребенка, — сообщила Сайленс.

Бабка остановилась.

— От Уильяма?

— От кого же еще?

Бабка пошла дальше.

— Не станешь осуждать? — Сайленс сложила руки на груди.

— Сделанного не воротишь. Мы — Форскауты. Если так нам суждено продолжить род, быть по сему. Меня больше волнует, как быть с постоялым двором и выплатами этим проклятым фортам.

«У меня есть идея на этот счет. — Сайленс вспомнила разыскные листовки, которые начала собирать. — На такое даже ты не осмелишься, настолько это опасно и невообразимо».

Бабка хмуро глянула на Сайленс, потом натянула шляпу и исчезла за деревьями.

— Я не дам тебе вмешиваться, — крикнула Сайленс ей в спину. — Я выращу своего ребенка, как захочу!

Бабка растворилась в сумраке.

«Пожалуйста. Пожалуйста».

— Как захочу!

«Не покидай меня. Не покидай…»

Сайленс очнулась, судорожно хватая ртом воздух и царапая половицы.

Жива. Она жива!

Конюх Доб стоял перед ней на коленях с банкой серебряной пыли в руках. Сайленс закашлялась, схватившись за горло. Пальцы были округлыми, плоть восстановилась. Горло немного саднило от хлопьев серебра, которые в нее затолкали. Кожа была покрыта черными крупинками отработанного серебра.

— Уильям-Энн! — воскликнула она, обернувшись.

Дочь лежала на полу у двери. Левый бок, которым она врезалась в тень, почернел. Лицо выглядело лучше, но рука была как у скелета. Придется ее отрезать. С ногой тоже все плохо, но не осмотрев, трудно сказать насколько.

— О, дитя… — Сайленс опустилась рядом на колени.

Однако Уильям-Энн дышала. Уже немало, учитывая обстоятельства.

— Я попытался, — сказал Доб. — Но вы и так сделали все, что можно.

— Спасибо, — поблагодарила Сайленс, повернувшись к старику с высоким лбом и тусклым взглядом.

— Вы добрались до него? — спросил Доб.

— До кого?

— До «вознаграждения».

— Я… да, добралась. Но пришлось его бросить.

— Найдете другое, — монотонно пробубнил Доб, поднимаясь. — Лис всегда находит.

— Давно ты знаешь?

— Я не блещу умом, мэм, но и не дурак.

Он кивнул ей и отошел, как всегда ссутулившись.

Застонав, Сайленс подняла Уильям-Энн, перенесла в комнату наверху и осмотрела.

С ногой все оказалось не так плохо, как она опасалась. Уильям-Энн не досчитается пары пальцев, но сама ступня в порядке. Вся левая сторона тела почернела, словно обугленная. Со временем она поблекнет, посереет.

Всем с первого взгляда будет ясно, что произошло. Мало кто из мужчин захочет к ней прикоснуться, чураясь заразы. Ее ждет одинокая жизнь.