— Не знаю. Возможно.

— В прошлом году в это время уже вовсю танцевали твист.

— Я не был, не знаю. Я на вечерах вообще давно не бывал. Очень давно.

— Вы, наверно, не танцуете.

— Почему сразу так? Мне очень нравятся всякие вечера и вечеринки, только времени мало. На конкурсах танцев я даже дипломы получал. — Он умолк, допил свой кофе и после паузы добавил, как бы уточняя: — На свете очень много всего, только времени мало.

Карину развеселила чрезмерная серьезность молодого мужчины и прямо-таки стариковское отношение к своим обязанностям. Когда он ушел оперировать, она даже посмеялась над ним с одной из коллег, дежуривших в приемной.

— Ужасно скучный! — согласилась та. — Наркевич — правая рука главного. Знаешь, остальные врачи очень довольны — он охотно дежурит по праздникам и воскресеньям. Его даже в канун Нового года или Лиго не приходится уговаривать — он тут как тут. Как только жена от такого не сбежала!

— Странный все же…

— Очень честолюбивый. Он или взберется очень высоко или свихнется. Скорее всего второе: нормальный человек такое не выдержит. Мне кажется, я понимаю, почему он стремится дежурить именно в праздники. Тогда он может сам оперировать, а не только ассистировать. В праздники никого нет, он сам себе начальник, даже принимает решения, сам все делает так, как считает правильным. Ни у кого не было таких больших возможностей для практики. Пожалуй, никто особенно-то к этому и не стремился. А он к операциям рвется так, что его трактором не удержишь. Ужасный фанатик!

— Если чего хочешь добиться, то иначе ведь и нельзя.

— Так недолго и угробить себя!

Карина вспомнила, что еще от кого-то слышала об одержимости Наркевича. Тогда в высокопарных тонах речь шла о долге и солидарности медиков, а она этого странного энтузиаста защищала и завидовала ему. Во-первых, потому, что он сумел пробиться сквозь большой конкурс, поступить в медицинский институт и закончить его с отличием. Сама она после средней школы поступала в институт дважды, и оба раза безуспешно, затем встретила Алпа, влюбилась, потом родился Илгонис и ее великая мечта сократилась до медицинской школы. Но медицину она продолжала считать святой миссией и по-прежнему обожествляла ее.

Потом она вспомнила чей-то другой разговор о фантастическом трудолюбии Наркевича и его отказе от заманчивых возможностей сделать карьеру, о самопожертвовании, которое для его близких оборачивалось жестокостью, но ведь без этого ничего и не достигнешь — взбираясь на стеклянную гору, мешки с золотом оставь у подножья. Она вспомнила насмешки, которыми такие разговоры сопровождали люди, сами ни на что серьезное не способные, обычно старавшиеся убедить: «Я просто не хочу!» Или судачили о его человеческих слабостях и мелких неудачах, будто сами таковых не имели, но при этом не упускали случая похвастать дружбой с Наркевичем в студенческие годы.

Операция затянулась.

Уже было далеко за полночь, когда позвонили из Балви и сообщили, что машина местной «скорой помощи» повезла больного к вертолету, который доставит его в Ригу.

— Он не сможет… Да и никто не смог бы, — протестовала Карина. — В операционной он уже четыре часа без перерыва!

— Но кто же тогда? Ты? — Сестра из приемного отделения уже давно безуспешно звонила по телефону, пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы оперировать вместо Наркевича.

— Но ведь наша больница не единственная в республике?

— Зато наша больница единственная, где есть необходимая аппаратура для такой операции!

В приемном отделении на письменном столе под стеклом лежал список домашних телефонов хирургов. Медсестра — пожилая, опытная женщина, — водя пальцем по списку, набирала номер за номером.

Не отвечает.

Нет дома.

Не отвечает.

— Все на вечере, где же им быть! Вот ведь сумасшедшие люди — надумали болеть в наш праздник. А ты, крошка, не сиди здесь! Нам его надо взбодрить: ступай варить кофе! Да покрепче! И подлей спирта. Только смотри не переборщи!

В комнату он вошел совсем бодро, откинулся в мягкое кресло и вдруг на глазах у Карины сник: веки закрылись, тело обмякло.

— Вот кофе, доктор!

Он отпил, поднял глаза и открыто, по-детски улыбнулся:

— Вряд ли поможет, сестричка!

И Карина подумала: он даже не осознает, насколько он велик, думая лишь о своей слабости.

— Я налью еще, доктор!

— Не надо… Посидите просто так, так очень хорошо… Почему я вас раньше не замечал?

— Я совсем недавно перешла в это отделение… Временно. Может, все-таки еще немного кофе, доктор?

— Нет, ни в коем случае. Просто посидите. Очень вас прошу… — В его глазах, ставших очень добрыми, что-то загорелось.

Он был рядом. По-мальчишески застенчивый, уставший, идол, достойный поклонения. Он взял руку женщины в свою — нежно, без всяких претензий.

Карину совершенно обезоружила его робость.

«Я же сумасшедшая!» — пытаясь образумить себя, мысленно прокричала она, но ее красивая грудь под накрахмаленным халатом предательски волновалась, губы, ожидавшие поцелуя, сделались сухими.