На обратной стороне листа был Нижний залив, усыпанный буями, обозначавшими каналы для кораблей. В нижней части залива была Песчаная Коса, а в середине её находится Бухта Подковы. Должно быть та бухта, о которой говорил ему Райгел.

По карте от моста до бухты было около десяти морских миль. В заливе так много буёв, что трудно было даже разобраться, но судя по карте, это не так уж и важно, так как сесть на мель практически невозможно. Вне фарватера даже безопаснее, ибо больших кораблей там нет.

По мере того, как мост уходил всё дальше и дальше назад, он почувствовал, что двигатель работает как-то странно и заметил, что стрелка датчика температуры подошла к красному сектору. Он сбросил газ до чуть выше холостого хода.

Возможно, какой-либо мусор в воде попал в водозабор охладительной системы. Такое уже бывало раньше. Беда лишь в том, что отверстие приемной трубы слишком далеко под водой, а борт настолько крутой, что увидеть его с палубы, либо достать багром нельзя. Придется спуститься в шлюпку и постараться вытащить всё оттуда. А теперь сделать этого нельзя, ибо океанское волнение в заливе будет бросать шлюпку как щепку. Придется подождать, пока не доберется до бухты.

С юго-западного побережья Нью-Джерси подул свежий бриз. Остальную часть пути можно пройти и под парусом.

Он выключил двигатель и на минуту насладился тишиной. Раздавался лишь слабый шум бриза, да гул волн, стучавших о борт, становился тише по мере того, как корабль сбавлял ход. Пользуясь остаточной инерцией, он направил судно по ветру и прошел вперёд к мачте, чтобы поставить главный парус.

Из-за качки трудно было сохранять равновесие, но как только парус поднялся иподхватил ветер, корабль установился, стал набирать скорость, и Федр почувствовал себя очень хорошо. С рулевого мостика он направил судно по курсу, поднял ещё парус поменьше, и корабль прибавил скорость. Он вновь почувствовал старый прежний морской трепет в душе. Это было первое большое открытое водное пространство после озера Онтарио и морское волнение вновь пробудило это чувство.

К востоку, вон туда, простирается безбрежный горизонт. Вдалеке где-то маячит какой-то корабль, очевидно направляясь в эту сторону. Ничего страшного. Он просто будет держаться вне фарватера.

Старый Панчо теперь заулыбался бы.

Этот морской трепет сродни малярии. Он пропадает на долгое время, иногда на годы, и вдруг возникает снова, как сейчас, волной, похожей на сам прибой.

Ему вспомнилось, как давным-давно его увлекала песня под названием "Шлюп Джон Б.", у которой такой необычный то ускоряющийся, то замедляющийся ритм. Он долго не мог понять, почему она его так влечет, и однажды его озарило: это ускорение и замедление - такое же, как и волнение на море. Это полёт вперёд, когда ветер и море позади тебя, а корабль несётся вперёд, взлетает над каждой волной и замирает, когда та проходит дальше.

Такое движение никогда не вызывало у него неудобств, может потому, что он его так сильно любит. Оно так смешано с морским трепетом.

Он помнит, когда впервые испытал этот трепет. Это было на Рождество, после того, как ему исполнилось шесть лет, когда родители купили ему самый дорогой глобус, на какой только у них нашлись деньги, тяжелый, на плотной деревянной подставке.

А он крутил его вокруг оси, снова и снова. По нему он выучил формы и названия всех континентов, большинства стран и морей мира: Аравия, Африка, Южная Америка, Индия, Австралия, Испания, и Средиземное море, Черное и Каспийское. Его потрясло то, что весь город, где он живёт, на глобусе был лишь маленькой точкой, и что большая часть глобуса - голубая. Если уж действительно хочется посмотреть мир, то это можно сделать лишь поверх всей этой голубизны.

Годами после этого его любимой была книжка о старых кораблях, которую он медленно перелистывал, снова и снова, представляя, каково это жить в одной из маленьких разукрашенных кают на корме с маленькими иллюминаторами, в которые смотришь как Фрэнсис Дрейк на волны, перекатывающиеся под тобой. И представлялось, что всю жизнь после дальних поездок, он останавливался на пирсе в какой-то гавани, глядя на корабли.

Песчаная Коса, когда судно подошло к ней, выглядела почти так же, как во времена кораблей Веррацано и Гудзона. На северной оконечности её было несколько радиомачт и какие-то старые заброшенные постройки. В остальном она казалась совсем пустынной.

Когда яхта прошла под защиту песчаной косы, морское волнение утихло, и осталось лишь легкое дуновение с юго-запада. Бухта стала похожей на озеро, спокойное, окруженное со всех сторон землёй, куда бы Федр не бросал взгляд. Он свернул малый парус, чтобы сбавить ход и на минуту спустился вниз, чтобы включить эхолот. По-прежнему в передней каюте нет никаких признаков Лайлы.

Вернувшись на палубу, он отметил, что бухта очень хорошая. Хоть она и открыта ветрам с запада, но по карте видно, что она мелководна, и с запада был длинный волнолом, который вероятно защитит от больших волн. Сейчас, по крайней мере, их не было. Просто тихий берег и пара парусников на якоре, на борту никого не видать. Красота.

Когда эхолот показал глубину около десяти футов, он повернул яхту по ветру, опустил парус и бросил якорь, запустил мотор и дал задний ход, чтобы якорь закрепился, затем выключил двигатель, свернул главный парус и спустился вниз.

Он убрал карту, затем включил приёмник, чтобы послушать прогноз погоды. Диктор сообщил, что ещё несколько дней будет преобладать слабый юго-восточный ветер и продержится хорошая погода. Затем станет холодней. Хорошо. У него ещё есть время поразмыслить, что делать с Лайлой, прежде чем отправиться в открытый океан.