— Погоди, а Кальманис тут при чём? — поначалу не поняла Кольцова.

Но потом поняла.

— Ах он сволочь, а про женщину эту я знаю, она в Гохране уборщицей работает, вдова, вечно нуждается, хорошо хоть с комнатой ей дядя Генрих помог. Муж от тифа умер, когда ребёнку ещё года не было, так они в Москву подались от нужды. Ну Карлис, ну хорош, ко мне подкатывал, а сам в это время с другой. Я у Генриха спрашивать про него не буду, а у тёти Яны обязательно спрошу, она может и слышала что. Так значит, им комната пустая нужна?

— Могли в любое укромное место прятать, но мне кажется, Радкевич по коридорам и уборным не искал, слишком много любопытных глаз, тут уединение нужно. Ты говоришь, Шестопалова в Гохране работает, может быть замешана?

— Женщина с ребёнком? — Лена почти не задумалась, — Нет, не могла, наверное, голову ей задурили и всё.

— Меня она уже видела, — Травин думал совсем по-другому, но переубеждать не стал, — если ещё раз при ней появлюсь, может сболтнуть. Может и не сболтнуть, но риск есть. Она на работу уходит, ребёнка оставляет с соседями, попробую ещё всё осмотреть.

Молодые люди проговорили до четырёх утра, уже светло на улице стало, когда Лена наконец не выдержала и уснула как была, в одежде и с исписанной и исчёрканной тетрадкой в руках. Сергей задёрнул шторы поплотнее, и тоже улёгся на кровать. Раньше никогда такого не было, а сейчас выговорился, и легче стало, словно разделил ответственность с кем-то ещё, а не наоборот, взял чужую на себя.

В дом с драгоценностями Травин поехал к десяти утра, к этому времени те, кто работает в первую смену, уже давно трудились, а те, кто во вторую, ещё спали. В Гохране, как сказала Кольцова, убирались с раннего утра и до обеда.

У воров и грабителей смен не было, скамейку, на которой днём раньше сидел Рябой, занял Зуля. Илья Лукашин чувствовал себя отвратительно. Сначала челюсть сломали, ел он теперь через трубочку и головой не мог вращать, а потом ещё в грудь заехали, отчего Зуля всё время хотел кашлять. Но не мог, потому что каждое движение горлом и челюстью вызывало жуткую боль. К обеду его обещали сменить, а до тех пор приходилось терпеть. Высматривать он должен был двух людей — во-первых, человека, который с некоторых пор приезжал во флигель на Генеральной, Коврова, а во-вторых, зазнобу самого Шпули, модистку Мальцеву. Шпуля, он же Борис Михайлович, полчаса втолковывал Илье, что кто-то из них может появиться в любую минуту, и отрывать глаз от подъезда нельзя. У Ильи от этого затекала шея, так что к своим обязанностям наблюдателя Зуля относился халатно, он вставал, прохаживался туда-сюда, и уже два раза сходил в сквер справить нужду.

Молодая девушка присела на другой конец скамьи, развернула вощёную бумагу и достала бутерброд с ветчиной. У незнакомки были короткие тёмные волосы и голубые глаза, а ещё расстёгнутая до неприличия блуза. Зуля, позабыв о двери подъезда, уставился на брюнетку.

— Хотите? — девушка разломила бутерброд пополам, протянула ему.

Илья помотал головой и чуть не заорал от боли, перед глазами запрыгали тёмные пятна с ярким ободком.

— Вам, наверное, больно? — участливо спросила незнакомка.

Зуля чуть было не кивнул, но вовремя спохватился.

— Вам нужно ко врачу.

— Уйди отсюда, пока худо не стало, — прошипел Илья, брюнетка начала его раздражать.

Девушка вздохнула, пробормотала что-то про невоспитанных грубиянов, и ушла, качая бёдрами.

Травин сперва зашёл в третий подъезд, поднялся к чердаку, отмычкой открыл навесной замок, закрывающий лаз, и засунул его в карман. Задвижку поставил так, чтобы она от толчка сверху открылась. Потом вышел на улицу, дождался, пока Кольцова отвлечёт Зулю, и забежал в четвёртый подъезд.

Седьмая квартира встретила его тишиной, только одна дверь в длинном коридоре была распахнута, оттуда доносились звуки патефона. Сергей бы оставил его в покое, но комната любителя музыки примыкала к комнате Разумовского. Он постучал по косяку, шагнул внутрь.

— Товарищ Разумовский?

— Нет, вы ошиблись, гражданин, — невысокий худой человек в военной гимнастёрке стоял у окна, при появлении Травина он обернулся. — Моя фамилия Пушкарь, а Разумовского сейчас нет. В соседнюю дверь постучите.

— Так я стучал, не открывает никто.

Пушкарь внезапно задумался.

— Знаете, товарищ, — сказал он, — интересная вещь. Я Разумовского за последние полгода всего раз или два встречал, товарищ время в разъездах, а комнату на произвол судьбы оставляет. Прямо чертовщина какая-то, люди там иногда появляются посторонние, и ладно бы воры или вели себя шумно, нет, зайдут, чертяки такие, посидят час или два, и уходят. А то и сразу. Раньше не задумывался, но выглядит подозрительно.

— Так и запишем, — Сергей достал из кармана маленькую книжечку в кожаном переплёте, карандаш, для вида поводил грифелем, — значит, будем ставить на правлении жилконторы вопрос о свободных саженях. Может, другие жильцы его знают?