— Ты их не боишься совсем? — уточнил Ковров. — Найдут ведь случаем.

Травин усмехнулся.

— Думаю, они теперь уже знают, кто я такой, и что на тебя работаю. Если не появлюсь вместе с тобой, решат, что ты меня покрываешь, в курсе моих дел, а если появлюсь, значит, мы плевать хотели и на их угрозы, и на них самих. Так что, товарищ Ковров, ты в этой ситуации тоже увяз вместе со мной, надо её разрешать. На рожон они не полезут, если я троих за минуту раскидал, то и с ними справлюсь, они это понимают. Ну а если дураки, и нарвутся, это их выбор.

— А что, — коммерсант задумался, — из этого может выйти толк. Ты себя повёл как человек бывалый и без царя в голове, таких бандиты боятся и уважают. Приятель ихний вроде не помер, а что челюсть сломали, меньше болтать будет. Да и мальчонка их тебя оговорил, ты им тоже можешь на это указать. Косит, говоришь, глазом и лицо придурковатое? По-моему, я его видел раз или два, у магазина ошивался. Мы, братец, под это дело себе лишний процент выгадаем, тут к гадалке не ходи. А что думаешь насчёт ОГПУ и нашего дела?

— Думаю, в это твоё дело я влезать не буду, но прищучить гадов помогу. За убийство им в лучшем случае пять лет дадут, старик вроде сам помер, а если с ворованными камушками схватят — к стенке поставят.

— Откуда знаешь, что старик сам помер?

— Знакомые у меня в Бахрушинской больнице есть, они и рассказали, мол, инфаркт у него случился. Я там после контузии лежал, со всеми познакомился, даже в волейбол играл за их команду, отношения до сих пор поддерживаем.

— Ну ты пострел, везде поспел, — рассмеялся Ковров, — знакомства дело хорошее, за деньги можно информации купить столько, сколько заплатишь, а за дружбу всё отдадут даром. Ну всё, приехали, я загляну на десять минут, ну а потом обедом накормлю, ты меня на Белинского высадишь и до семи часов вечера можешь быть свободен.

Мужчина вылез из машины, направился к магазину. Травин тоже вышел, закурил, повертелся, глядя на небо, затягивающееся тучами, не торопясь начал прохаживаться туда-сюда, с каждым разом уходя всё дальше и дальше, пока не оказался под раскидистым тополем.

— Слезай, Косой, — негромко сказал он, — разговор есть серьёзный. Не слезешь, у меня машинка в кармане, шмальну насмерть. А так, может, и выживешь.

— Врёшь, — послышалось с дерева через некоторое время, — нету у тебя нагана.

— Нагана нет, только браунинг, — Сергей достал из кармана пистолет, отнятый когда-то у финского офицера, пощёлкал предохранителем, он бьёт точнее.

— Не пристрелишь меня здесь.

— Я-то может и не пристрелю, а дружки твои, как узнают, что ты солонку увёл, а потом барыге сдал, сильно разозлятся. Ты ведь им наверняка не рассказал?

Сверху молчали.

— Вот я, как увижу их сегодня, обязательно расскажу, тогда-то они за тебя возьмутся, может, просто утопят, а может на кусочки разрежут. Или не расскажу, если столкуемся, потому что ты, Фёдор, мне сейчас нужнее живой, вопросы к тебе есть, а с мертвецами я разговаривать не умею.

Глава 16.

Федька примчался на Генеральную, но нашёл там только Зулю. Перемотанный бандит сидел за столом, и учился рисовать. Каждый раз Травин выходил у него всё хуже и хуже, теперь он был похож на чудище из сказок.

— Нашёл я его, Зуля, — похвастался Косой, — вот как тебя видел.

Илья замычал, попытался встать, но голова сильно кружилась. И от художественного труда, и от сотрясения. Потом взял листок, написал 19 и 30.

— В половине восьмого приедут? — догадался Фёдор, — придётся ждать. Тебе может поесть чего принести, сушек там или рыбки солёной? Или орешков полузгать?

Зуля зарычал, швырнул в Косого карандашом, тот, довольный собой, отскочил и спрятался за дверью.

— Ты им скажи, если раньше будут, что это тот, который шофёром у магазинщика работает, у него с собой шпалер. А сказать не сможешь, нарисуй.

Послышался грохот, это Илья всё-таки решил встать и вздуть Косого, но не рассчитал сил и свалился вместе со стулом. Фёдор выбежал на улицу, огляделся, нет ли где милицейской или дворницкой фуражки поблизости, прошёлся по площади, стащив у торговки пирожок, и спустился к Яузе. После Потешной набережной шли яблоневые сады вперемешку с вишнёвыми, вишня уже сошла, а яблоки только наливались, зато и сторожей там не было. Пацан растянулся на траве, закинул ногу на ногу и уставился в небо.

Здоровяк, который как-то его на дереве углядел и заставил слезть, всё больше Пилявским интересовался. Причём он точно знал, что Петя и Паша этого старика прикончили, а дядя Герман им приказал это сделать, словно сам там находился. От этого Федька растерялся, и как не пытался уворачиваться и на вопросы врать, но кое-что важное ему выложил, например, что фамилия братьев — Лукашины, и живут они там же, на Генеральной, во флигеле, а ездят на автомобиле. И что Зуля, то есть Илья, которому здоровяк сломал челюсть, их родной брат, только рыжий, и что Зули в доме Пилявского не было. Что именно искал Герман Осипович, Федька и сам не знал, он как с Люськой на кухне заперся, так там и сидел до тех пор, пока мёртвого скрипача не приволокли, только вздрагивали они при страшных звуках — уж очень старик мучился, пока не подох. Про Люську тоже пришлось рассказать, и в каком театре служит, и где живёт. Здоровяк, которого звали Сергеем, внимательно выслушал, и наказал Федьке про солонку молчать, а если что подслушает, ему говорить. Косой кивал, и на всё соглашался — глаза у Сергея были холодные и жёсткие, один в один как у дяди Германа, такой прирежет, и не поморщится. Поэтому Федька ему и про бабу его ничего не сказал, растерялся и забыл.