Вторым документом оказалось завещание, согласно которому я становился владельцем всего его имущества. Денег, вещей, и даже Джака. Правда деньгами я смогу распоряжаться только по достижению совершеннолетия, то есть четырнадцати лет.

Также в завещании он подробно описал то, как видит мою судьбу до этого момента. Из него следовало, что если с ним что-то случится, то моим опекуном станет Алина Лоркетт. Интересно когда это он с ней обо всём договорился? Мне об этом тоже ничего не сказали.

Ну и ещё то, что я должен поступить в Офракскую академию.

Что ж, по всему выходило, что я теперь чудовищно богат. Вот только, в данных обстоятельствах, это совсем не радовало.

Хоронить Грегора решили на осколке Мактавиша. Тот был не против, вернее, он даже настаивал на этом.

Учитывая то, какие их связывали отношения, это понятно. Раз Грегор О’Нил считался членом клана Мактавишей, то по-другому и быть не могло.

Когда Золотой Телец причалил, к нашему прибытию уже всё было готово.

Глава клана выставил целый почётный караул из четырех десятков воинов в парадной форме своего клана.

Золотой Телец — это не только огромный корабль, но еще и товарный склад с огромным ассортиментом, и гроб для моего приёмного отца там тоже нашёлся. Поэтому, когда челнок доставил нас с Золотого Тельца на осколок, из него первыми появились пятеро человек, которые несли этот самый гроб с открытой крышкой.

Этой чести удостоились владелец и капитан корабля Дикон Фрост и Кай Бертерам, Главный торговец Хирад, а также наши ребята — Ганс и Ренальд.

Когда они оказались на земле, к ним присоединился Дункан, став шестым носильщиком гроба.

Я же, как сын покойного шёл рядом с ним и нёс на бархатной подушке несколько наград Грегора. В завещании говорилось, что он хотел, чтобы на его похоронах ордена полученные во время службы в ордене Экзо-паладинов были на виду. Видимо Грегор, хоть и дезертировал когда-то от них, но всё равно считал свою службу в этом ордене чем-то личным и важным.

От Челнока до фамильного кладбища Мактавишей, где и должны похоронить Грегора, было больше двух километров и весь этот путь мы проделали пешком в сопровождении почётного караула и оркестра.

Само кладбище, пожалуй, оказалось единственным местом, где маскировка под средневековье, которую на Локхмире использовали на каждом шагу, почти не применялась.

Моего опекуна собрались похоронить рядом с его бывшей невестой, в очень живописном месте, на холме под сенью раскидистых деревьев. Мне невольно стало жалко девушку, судя по крайне детализированному памятнику, она была очень красивой и умерла совсем молодой.

Для Грегора всё было готово. Все кто желал проститься с ним сделали это а потом закрытый гроб опустили в могилу.

Когда могильная плита заняла своё место, на улице раздалась команда и прозвучал стройный залп орудий. Почетный караул салютовал бывшему экзо-паладину, бывшему капитану наемников, члену славного рода Мактавишей и моему приемному отцу.

На этом сама церемония похоронов была закончена, и все, кто хотел почтить память Грегора, переместились в большой зал замка Мактавишей.

По сравнению с тем что я видел несколько дней назад, он изменился до неузнаваемости. Никаких украшений, фамильные гербы и прочий декор задрапированы черной тканью, а на столах только мясо, хлеб и виски.

Когда все гости, среди которых уже была и заплаканная Алина Лоркетт, расселись, слово взял Дункан, по правую руку от которого меня посадили, а сам он сидел во главе стола. Но теперь он встал и громко произнёс:

— Сегодня мы провожаем в последний путь Грегора О’Нила. Бесстрашного воина и надёжного друга. Человека, на которого можно было положиться в любой ситуации, и который всегда держал слово. Когда Айли, моя покойная дочь, — его голос дрогнул, — в первый раз появилась здесь с этим парнем, он мне сразу не понравился. Ну какой отец доверит судьбу дочери в руки такому прохвосту, каким тогда был Грегор?

Он грустно улыбнулся своим воспоминаниям, помолчал пару секунд и продолжил:

— Потом он правда убедил меня в том, что настроен очень решительно по отношению к моей дочери. Сломать мне ребра и челюсть после двух месяцев в одиночной камере на хлебе и воде — это и правда весьма серьезно. Так что мы с ним поладили. Потом… — он вздохнул, — судьба забрала у меня сначала дочь, а вот теперь и её несостоявшегося мужа, которого я с гордостью называю моим сыном, наравне Кеннетом и Фрейзером.

Он жестом призвал меня подняться со стула, что я и сделал, после чего Мактавиш продолжил.