За годы почти ничего не изменилось здесь, разве только вывески кое-где были непривычными, да смущала свежая краска на старых каменных фасадах. Ничему не удивляясь, домишки добродушно таращились на нее светлыми пятнами стен, а немногие двухэтажные особняки горделиво выставляли напоказ крохотные балкончики. Лишь вытянувшиеся вверх тополя да клены, шелестя листвой, напоминали, что жизнь не стояла на месте.

У аптеки Настена решила свернуть вправо. Вдруг из подворотни, преграждая ей путь, вынырнула высокая фигура. Сильная рука крепко стиснула ее локоть, но Настя не собиралась вырываться. Незнакомец чиркнул спичкой прямо у подбородка, однако и она тоже успела его рассмотреть. Судя по шинели, это был гвардеец из части, охранявшей порядок в городе... Глаза их встретились, и во взгляде мужчины мелькнуло изумление. Спичка погасла.

– Барышня? Погодите минутку, я зажгу фонарь.

– Жду, - отозвалась Настя.

Мужчине было лет тридцать. Лицо его с крупными чертами, обветренными скулами и подбородком, показалось Настене знакомым. Может, был он когда-то одним из тех парней, что нет-нет, да и заглядывались на пятнадцатилетнюю Настеньку, либо на танцах, либо в лавке - давних, несбывшихся ее женихов. Кольнуло что-то у нее в груди, но осерчала Настена, одернула себя: хватит воспоминаний. Неважно сейчас, сколько годов минуло, важно, что она все-таки здесь.

– ...да?

Занятая собственными мыслями, она не расслышала вопроса. Пришлось переспросить.

– Извитите.

– Вы, барышня, небось, приезжая? Негоже ходить по городу без провожатых в такой час. Заблудились, а? Где ваши вещи?

– Я...
– Настя растерялась. Ей не приходило в голову, что ее могут остановить и потребовать объяснений.

Гвардеец тем временем успел рассмотреть ее грязную, изодранную одежду.

– Эге, да ты бродяжка! Не вздумай сбежать, он снова грубо ухватил ее за локоть.
– Украсть, случаем, ничего не успела?

– Я здесь живу!

Прозвучало довольно глупо - Настена и сама это почувствовала. Она постаралась говорить спокойно.

– Уезжала я надолго, теперь вот домой возвращаюсь. Наш дом на Кирпичной площади, пятый номер. Там сейчас сестра моя с мужем живут. Азаровы их фамилия. И брат. И меня Настей зовут...

Она не заметила, когда гвардеец отпустил ее руку. Теперь он смотрел на нее со странным выражением. Она решила было даже, что здоровяк-военный чем-то напуган. Нечем?

– Так я пойду?

Мужчина кивнул, потом спохватился:

– В-вас проводить?

"Чудной какой-то", подумала Настена, молча помотала головой и свернула в переулок, ведущий в гору. Петляя, словно замысловатый лабиринт, он все же безошибочно вывел ее на маленькую, поросшую травой Кирпичную площадь. Всего несколько шагов, и она, выбросив из головы недавнее приключение, стояла перед выкрашенными, как и прежде, синей краской, воротами.

Мгновение Настена колебалась: сразу войти или постучать? "А вдруг не живут здесь больше родные?" - мелькнула мысль. Готовая разреветься, Настя забарабанила по калитке. Во дворе захлебнулась лаем собака. Долго никто не выходил, наконец скрипнуло незамеченное Настей окошечко в воротах, и выглянула оттуда неприветливая заспанная женщина.

– И не стыдно людей будить-то? Бог подаст, - фыркнула она, оглядев Настин наряд, и протянула руку, чтобы захлопнуть окошечко.

– Подождите, - вскричала Настя. Что-то родное почудилось ей в расплывшихся чертах лица женщины. Неужто... Василина?!

– Сестрица?

Губы Василины дрогнули, пропуская улыбку. На полном подбородке обозначилась ямочка. Лишь глаза еще миг хранили недоверие, затем потеплели.

– Заходи, коли так, радость нежданная!

Зазвякала, открываясь и закрываясь, большая щеколда на воротах. Василина втащила сестру во двор и, отступив на полшага, оглядела ее с головы до ног. Взглядом оценила и глаза серые, задумчивые, и косу русую, и осанку гордую, и одежду, по кустам истрепанную-изодранную...

– Вон ты какая стала, - усмехнулась непонятно Василина.
– Что ж стоим, пошли в дом, гостьюшка.

Рыжий пес яростно залаял на Настену из будки, но хозяйка прикрикнула, и он умолк, будто подавился. Настя осматривалась вокруг, узнавала и не узнавала: столько раз успела мыслями побывать в родительском доме, что, казалось, каждую травинку помнила, и потому именно здесь сильнее всего почувствовала она перемены.

– Сюда, - позвала Василина.

Настена вошла в дом, и ее обступили теплые запахи человеческого жилья. Чуть замешкавшись, Василина провела ее на кухню, усадила к очагу, который еще хранил вчерашнее тепло.

– Рассказывай, - потребовала она, усаживаясь напротив.
– Зачем пожаловала?

– Колдун умер, - выдохнула Настя.

– Ишь как! Ну и что?

– Как что? Убежала я.

– Темнишь, Настасья, - сестра покачала головой.
– А наследники кто?

– Наследники?

– Ну, дите ты ему родила?

– Нет, - Настя почувствовала, как запылали ее щеки, и заговорила быстро, жарко, сбивчиво.
– Василинка, неужели не понимаешь? Он чужой был, страшный, колдун. Ты вспомни, как сама его боялась. Вот и я так же. Он говорит, а я не понимаю, он глянет, - а у меня внутри обмирает все. Дети ведь от любви родятся - не от ужаса. Я и не помню-то почти ничего, что со мной было. Когда он умер, я словно ото сна очнулась. И сразу - бежать. Василинка, ты не бойся, я не колдунья, я прежняя, обычная. Веришь ли мне?