– Рулетики твои я всё равно крутить не умею, - развожу руками.

– Да, хозяйка из тебя так себе, - щурится мама, - Что ж, но место я тебе всё равно лучше на кухне найду, - решает родительница и тут же переходит на другую тему, меняя тон на почти ласковый, - Как у вас дела? Миша долму, которую я ему с собой давала, съел?

– Всё съел, мам, не переживай, - хмыкаю, проходя вслед за ней на кухню, и не выхожу оттуда ближайшие полтора часа.

Не хочу. Из окна над раковиной мне прекрасно видно беседку и творящееся там веселье, отсюда я беспрепятственно могу следить за Лёвой, который кажется вполне расслабленным и довольным жизнью, играя с другими мужчинами в покер. Мишка носится у мангалов с ещё парой ребят. Ко мне на кухню то и дело кто-то приходит и вовлекает в ничего не значащий разговор. Доливают в бокал гранатовое разбавленное вино так незаметно, что через час с удивлением понимаю, что уже захмелела, и нервное напряжение чуть-чуть отпускает. Словно мне вкололи анестезию перед предстоящей операцией.

Если бы не предстоящий разговор, это был бы прекрасный вечер, пропитанный июньским теплом, запахом жареного мяса, потрескиванием костра, песнями под гитару и смехом, но я всё равно думаю только об одном.

Что совсем скоро десять вечера, и мы уйдем, потому что Мишке будет пора спать. Уложим его, а потом…

Когда стрелки настенных часов показывают начало одиннадцатого, а компания в беседке уже больше орёт и пьёт, чем играет, решаю, что мне пора покидать своё укрытие на кухне, а ребенка уже надо вести домой. Выискиваю взглядом Лёвку, но его нет. Как и Миши.

Ушли без меня? Сердце болезненно сжимается, пропуская удар от кольнувшей обиды. Нет, он не мог.

– Пойдём на улицу, Тань, - говорю вслух приятельнице, с которой вместе сидим у окна, поедая виноград и запивая вином.

– Ты иди, мне позвонить надо, - и не думает вставать с мягкого кресла.

– Ладно, давай прощаться тогда, мы сейчас уже наверно домой пойдём, - наклоняюсь и быстро целую её в подставленную щеку.

Выхожу из дома и замираю на пороге, потому что прямо передо мной на крыльце сидит Лёвка с Мишей на коленях, а рядом с ними… моя мама, которая тихо им что-то рассказывает.

Я не вижу её лица, только как выразительно порхают в воздухе мамины руки, подкрепляя слова. Но зато я четко могу разглядеть Лёвкин профиль и Мишину мордашку. Они оба открыто улыбаются моей маме, внимательно её слушая.

И если для Миши в этом ничего удивительного, то видеть Лёвку, так смотрящего на мою мать – для меня шок.

И я замираю, боясь вздохнуть, помешать, разрушить что-то хрупкое, что вижу прямо сейчас перед собой. Они будто втроём в своём мире, и им там хорошо.

Лёвка говорит что-то моей маме, и она смеётся. Смеётся, погладив рукой его плечо!

Отвечает в тон, и он смеётся тоже. Мишка спрыгивает с коленей отца и залезает к моей маме, обнимая её за шею крепко-крепко. Показывает папе язык. Лёвка на это громко возмущенно цокает, но в его глазах такое тепло, что мои заволакивает слезами.

Сама себе объяснить не могу. Просто пробило и всё.

Неосознанно делаю шаг к ним. Мишаня первый меня замечает, вскидывает голову.

– Теть Гуль, а я сегодня у бабы Нины ночую! Папа разрешил! – счастливо рапортует он, - Она мне расскажет про гномика Мишу и его друзей! Этот Миша - он почти как я, только непослушный!

Чёрная июньская ночь давит на плечи - такая плотная, что кажется можно ухватить горсть и спрятать себе в карман.

Мы с Лёвой молча идем рядом, не касаясь друг друга, но его рука так близко к моей, что покалывает и горячо жжёт всю левую часть тела - от щеки до кончиков пальцев на ноге.

Внутри я умираю сейчас, потому что каждая моя клеточка настроена на него - ловит тяжелую, окутывающую ауру, впитывает запах тела, смешанный с туалетной водой и ароматом ночных цветущих вокруг деревьев, прислушивается к звуку наших шагов и едва уловимому Лёвкиному дыханию.

Мой-мой-мой - заполошно стучит сердце...

Скручивает тоской от воспоминаний, сколько раз мы шли вместе по этому до боли знакомому маршруту от дома моих родителей к дому его и обратно, но почти всегда крепко держась за руки и тихо замирая от ощущения звенящего в груди счастья.

И я почти готова признаться в своей ущербности.

Лишь бы только не увидеть разочарование в Лёвиных глазах, не заметить попытку это разочарование скрыть. Не поймать невольный холодок отчуждения, повеявший между нами.

Это от Гелы-то было тяжело вынести, но там страдала лишь моя гордость. Да и какая жена вынесет, если её муж, пусть и не самый любимый, в лицо назовёт её недоженщиной и выбросит из дома, как прохудившийся сапог.

Но по большому счету мне на слова Гелы было плевать. Я от него детей и сама не особо хотела, а тут...

Мой родной, мне так жаль...

Если бы я могла дать тебе прочувствовать насколько. Если бы это было возможно.

Лёвка открывает передо мной дверь и пропускает в дом. Ступаю первой в темноту. Он щелкает за моей спиной выключатель, и коридор заливает электрическим светом. Лёвка захлопывает входную дверь, отрезая нас от остального мира. Невольно вздрагиваю от этого звука. Крупные мурашки по спине бегут. Разуваемся, старательно не смотря друг другу в глаза, от чувства нервной, перетряхивающей внутренности тяжести подкашиваются ноги.