– Нет, всё… всё нормально… – цедит через зубы она, жмурясь.

– Это очень хорошо, – звучит нежданный жизнерадостный голос. Протиснувшись через зазор в ширме, к ним подходит Клей. Хирург в заляпаном кровью халате поправляет очки, просто и неуместно улыбаясь. – Мне доводилось оперировать одного Бишопа, из военной полиции: на нём все раны затянулись, как на доброй собаке. Уж не родственник?

Катрина прищуривается, придирчиво рассматривая врача.

– Не имеет значения.

Клей кивает:

– Понял, – он молча указывает Леви отойти и опускается на пол рядом с импровизированной походной постелью. Капитан нехотя, но подчиняется – в конце концов, они все в царстве врачей, а Клей его жене вроде как жизнь спас… Леви всё же испытывает к нему больше благодарности, чем негодования. Хирург тем временем даёт указки: – Ляг ровно, ноги не подтягивай к животу, выпрямленными держи. Будет больно – говори, есть морфин. Пока есть, – вкрадчиво уточняет.

Кaта покладисто выравнивается. Клей бесцеремонно и бесстыдно задирает одеяло: её пронзает контрастный промозглый холод, вынуждая поморщится. Стекла очков беспристрастно блестят в приглушённом теплом сумраке палатки, когда хирург, не обращая внимания и не теряя времени, снимает стерильную марлевую повязку, осматривая свою работу:

– Швы ровные, это хорошо… Если будешь следовать указаниям, то и шрама почти не останется…– он придирчиво вглядывается в её глаза, щурится и мнёт живот. – Больно?

– Неприятно, – в тон отзывается она. Клей фыркает, укладывая повязку обратно.

– Жить будешь, – ухмыльнувшись, он поднимается. – Пока придётся полежать тут, дней семь… Командор правда на завтра-послезавтра перемещения лагеря планирует… – Клей хмурится, смотря куда-то в сторону, будто витая мыслями уже на очередной операции. Затем механически лезет в карман, вынимая записную книжку и грифель. – Тебе со швами в седло нельзя, я выпишу место в повозке. Когда отпустим из лазарета, всё равно будешь приходить каждый день – в три часа – на обработку и ревизию шва. Утром, вечером и по мере загрязнения либо сама, либо попросишь кого смекалистого обрабатывать рану антисептиком – его я выдам. Доступно, капитан?

Катрина вдумчиво кивает:

– Более чем.

– У вас есть человек, который вам поможет? – Клэй с ухмылкой рассматривает свой блокнот, вписывая что-то. Бишоп оглядывается на Леви, но не успевает поймать его взгляд – Аккерман говорит быстрее неё.

– Есть. Уж не беспокойтесь.

Клей расслабленно смеётся:

– Значит, точно жить будете. Я ещё приду перед отбоем, с обходом. Приятного вам вечера… – врач кивает поочерёдно сначала пациентке, потом Леви перед тем, как выйти за ширму. – Капитаны.

Катрина говорит вслед «спасибо», но Клей уже не слышит, вливаясь в перипетии лазарета.

Приглушённый золотистый свет прикрытых керосинок окутывает обоих. Извилистые тени пляшут по стенам, растекаясь и собираясь вновь призрачной дымкой. Леви медленно ведёт пальцами по её волосам, перебирает волнистые прядки, едва улыбаясь. Как мало оказывается нужно для счастья: просто быть рядом. Снова быть рядом.

Но когда Бишоп пытается приподняться его голос наливается наигранной строгостью:

– Тц, не елозь. Клей сказал, что тебе только с завтра можно вставать. – Замечая, как Катрина уязвлённо насупилась, Аккерман уступчиво делает поблажку, мягко целуя её в висок: – Извини… Просто побереги себя, хорошо? Если захочешь чего – говори, я принесу…

Его неторопливый голос, близость, тёплые объятья, извинения – Кaта не знает, от чего распарено млеет больше. Сердиться на Леви оказывается вдруг невыносимо тяжко, практически невозможно: на душе становится так легко, будто никаких кошмаров дня не было и в помине. Женские ладошки потеряно скользят по его грудине, ласкают шею и останавливаются на щеках.

Она всматривается в голубо-серые омуты, словно пытаясь навеки запомнить этот блеск. Кaта разлепляет пересохшие губы и едва слышно выдыхает:

–У тебя такие нежные глаза… – Аккерман замирает, на мгновение переставая дышать. Голос ли, интонация или открытая уязвимая улыбка, появляющаяся на её лице, но это выбивает из колеи.

И Леви улыбается в ответ:

– Воруешь мои реплики?

– Совсем немного… – он наклоняется ближе и будто в забытье целует лоб, брови, трепещущие веки, кончик носа и щёки и уголки губ. Отчаянно, но с радостной горечью, будто сердце заискивает, напоминая о дождевом мороке и поле, крови и загнанной лошади. Однако короткий болезненный выдох действует отрезвляюще. Леви отстраняется, мысленно приказывая себе унять неуместный пыл, и осторожно всматривается в родное лицо. Есть более насущные дела, намиловаться с ней он всегда успеет после.