— Еще раз прошу, — холодно произнесла она, — иди и оставь меня...

Очень тихо, почти неслышно он спросил:

— Тебе в самом деле хочется, чтобы я ушел?

— В самом деле! — закричала она. — Да, да, да! Хочется, очень хочется, чтобы ты ушел, чтобы мы больше никогда, слышишь, никогда не виделись, и не нужно нам видеться...

Какая-то дама в дорогой шубе, в пышной меховой шапке недоуменно оглянулась на Лелю. И старик, шагавший вслед за дамой, тоже глянул на Лелю.

— Хорошо, — сказал Гриша. — Как хочешь.

Леля отвернулась от него: боялась, еще минута, еще полминуты — и она разрыдается в голос, и обнимет его, и никогда никуда не отпустит...

Она побежала в другую сторону, к Арбату, добежала до особняка, в котором некогда жил Гоголь. Старый дом равнодушно глядел на улицу хорошо протертыми стеклами окон.

А Гриши нигде не было видно, он не шел за ней.

Стало быть, поверил. Не сразу, может быть, не окончательно, но все же поверил.

На миг стало обидно. Выходит, он ее вовсе не любит, выходит, она ему не дорога, если он так легко отказался от нее.

Она поняла: подспудно жила в ней мысль — он не поверит, догонит ее, добьется правды.

Внезапно захотелось увидеть его, сказать прямо в лицо: «Дурачок, как же ты мог поверить?»

И он обрадуется. О, как же он будет счастлив! Черные глаза загорятся, губы раздвинутся в улыбке, как бы наяву она увидела его глаза, щербинку между передними зубами, крохотную родинку на щеке, под глазом.

Нет, нельзя! Ничего не надо говорить, пусть все будет идти так, как идет, пусть!

Она вернулась к своему дому. Гриши не было видно. Она поднялась по лестнице наверх. Мария Артемьевна открыла дверь, глянула на нее, испугалась:

— Что с тобой, доченька?

Леля хотела было с независимым видом пройти мимо, не выдержала, уткнулась носом в ее плечо.

— Что случилось? — спросила Мария Артемьевна.

— Идем в комнату, — сказала Леля.

Они вошли в свою комнату, Мария Артемьевна заперла дверь.

— Теперь никто не войдет, не помешает, — сказала. — Давай, расскажи все.

И Леля рассказала. Все как есть, без утайки.

Глава 10. Валерик

Он ждал ее на лестнице, возле квартиры, вглядывался во всех поднимавшихся по лестнице женщин, не стесняясь, спрашивал:

— Вы Надежда Ивановна?

Ему коротко бросали: «Нет» — и проходили мимо. И только одна, высокая, костистая, мужеподобная, из-под полей панамы выбивались седеющие пряди, в руках кошелка с продуктами, остановилась рядом с ним.

— Тебе какую Надежду Ивановну? Бобрышеву?

— Да, — ответил он. — Это вы и есть Надежда Ивановна?

— Нет, я ее соседка, меня, зовут Эрна Генриховна. Зачем она тебе?

Смуглые щеки его порозовели.

— Ну, не надо, — сказала Эрна Генриховна. — Не хочешь — не говори, я тебя не неволю.

— Я приехал днем и прямо к Надежде Ивановне, — сказал он, — а ее нет. Теперь вот жду ее здесь...

— Идем ко мне, — решительно сказала Эрна Генриховна. — У меня тебе удобнее будет ждать...

Он послушно пошел вслед за ней. Она открыла свою комнату, положила на стул кошелку с продуктами.

— Чаю небось хочешь?

Он осмелел, сказал:

— Я бы и съел что-нибудь, если можно.

— Можно, — сказала она и добавила: — Молодец! Вот так и следует поступать, всегда говори то, что думаешь! Сейчас поставлю чайник...

Она вышла на кухню, а он огляделся вокруг. Какая чистая, ухоженная комната! Нигде ни пылинки, все блестит, а на паркете можно свободно играть в шахматы.

Эрна Генриховна снова вошла в комнату, неся на подносе тарелки с закусками — сыром, колбасой, рубленой селедкой и баночкой майонеза.

Вынула из серванта чашки, расставила их на столе, в середине поставила вазочку с вареньем. Потом принесла чайник, налила в чашки кипяток и заварку.

— Приступим? — спросила.

— Приступим, — откликнулся он, положил себе на тарелку рубленой селедки, полил ее майонезом, а Эрна Генриховна между тем сделала ему два бутерброда с сыром и с колбасой.

— Мне нравится у вас, — сказал он.

— Кстати, как тебя зовут? — спросила она.

— Валерик. Я бы еще выпил чашку...

— Пожалуйста. А что конкретно тебе нравится у меня?

— Прежде всего то, что чувствуется, здесь хозяйничают руки, которые все умеют. Вот хотя бы этот абажур и рамки для картин и подоконники...

— Верно, — воскликнула Эрна Генриховна. — А ты, Валерик, наблюдательный!

Над абажуром летали на невидимых лесках легкие деревянные птички. Это сделал Илюша, сам выпилил птичек, повесил их, и они летали безостановочно от малейшего дуновения воздуха. И рамки для картин он тоже покрасил, покрыл лаком. И подоконник украсил как-то, когда Эрна Генриховна была на дежурстве в больнице, взял и уложил синие и малиновые плитки на подоконник и сказал: «Очень хотелось сделать тебе этот маленький сюрприз...»