И никогда больше не проведу с ней лето на пляже.

Гейнор замечает, как я сдуваюсь, и немного напрягается.

— Значит, я так понимаю, ты его видела, — говорит Гейнор.

Естественно, я знаю, о каком она говорит. Прочищаю горло.

— Да, — мой голос срывается. Снова прочищаю горло. — Да.

На этот раз я говорю более твердо.

— Я изучила досье, которое Рут собрала перед нашим отъездом. Он выглядит как настоящий кусок дерьма.

Гейнор хихикает, пряча лицо за своей кофейной чашкой. И довольно быстро перестает смеяться, прикрывая рот рукой.

— О-о-о. А-а-а! Ай! Горячо, горячо, горячо!

Она будет жить. Я слегка прищуриваюсь на нее.

— Что? Что смешного?

Женщина морщится, глаза слезятся.

— Ну, на него не так уж неприятно смотреть, не так ли? Очень красивый. Богатый. Играет на скрипке…

— Виолончели, — поправляю я ее.

Гейнор снова закатывает глаза.

— Он в команде по лакроссу. Его признали самым популярным ребенком в школе или что-то в этом роде…

— Нет, не признали, — усмехаюсь я.

Гейнор бросает на меня раздраженный косой взгляд.

— Неважно. Он один из самых популярных. Привилегированный. Люди вроде Тео Мерчанта не слишком хорошо относятся к незнакомцам, которые путаются под ногами и создают проблемы…

Я потягиваю кофе, не чувствуя его вкуса, мой язык слишком обожжен.

— Я не собираюсь создавать проблем. Я буду очень, очень мила…

— Да, да, да. А потом собираешься отравить его или задушить во сне?

Я уклончиво пожимаю плечами.

— Еще не решила.

— Ну, не жди, что я навещу тебя в тюрьме, милая. Во всяком случае, не здесь. Слишком холодно, — ворчит она, пряча подбородок в воротник пальто. — Если действительно планируешь убить его, по крайней мере, сделай это в Калифорнии. В «Сан-Квентине» не весело, но, по крайней мере, там будет теплее…

— «Сан-Квентин» — мужская тюрьма, — говорю я ей. — И ты кое-что забываешь.

— Ой? И что это?

Я тыкаю себя в грудь большим пальцем.

— Несовершеннолетняя.

Гейнор смеется, качая головой. Она смотрит вдаль, на деревья, которые заслоняют горизонт, отрешенным взглядом.

— Знаешь, что я думаю? Это все хорошая мина при плохой игре. Никакая месть не заставит тебя почувствовать себя лучше. Думаю, ты и так уже это знаешь, не так ли? И… если причинишь вред этому мальчику и тебя поймают, твой возраст не будет иметь значения. Через несколько месяцев тебе исполнится восемнадцать. И как только любой детектив проведет хотя бы малейшее расследование, то обнаружит здесь связь и поймет, что все это было преднамеренно…

Я не хочу этого слышать.

Гейнор может держать свою логику и свои тревоги при себе. Она только и делала, что пыталась отговорить меня от моего плана с тех пор, как мы уехали из Лос-Анджелеса, и будь я проклята, если потерплю еще какие-нибудь разговоры о том, чтобы «поступить правильно» и «позволить полиции во всем разобраться». Я выплескиваю остатки кофе, мой гнев растет, пока Гейнор продолжает болтать.

— …сказал, что заключение о смерти в результате несчастного случая может быть отменено, если мы сможем предоставить какие-либо дополнительные доказательства…

— Гейнор?

— Да?

— Прекрати.

— Я просто говорю! Каким бы я была опекуном, если бы не попыталась играть в адвоката дьявола?

— Хватит. Тео Мерчант неприкасаем. Ты сама это сказала. Его родители влиятельны и богаты. Он облажался, безрассудно вел машину и убил Рейчел. Он убил ее. Система уголовного правосудия не накажет его, так что это сделаю я. Вот и все. А теперь давай отправимся в путь. Похоже, дождь собирается.

Там, где Рут холодна и бесчувственна, Гейнор теплая и милая. Она слишком много чувствует. Я вижу ее беспокойство за меня, написанное на ее добром лице, и это задевает меня за живое. Женщина выглядит потрясенной до глубины души, как будто хочет сказать еще так много, но знает, насколько бесполезно было бы пытаться. Так что не делает этого.

В тот момент когда я возвращаюсь в машину, волна усталости накатывает на меня с разрушительной силой. Боль пронзает мою голову, пульсируя прямо за висками. Мне приходится зажмуриться от света, который мгновение назад был тусклым и серым, а теперь ослепительно яркий. Я едва могу думать из-за биения моего пульса, стучащего в ушах.

— Ты в порядке, милая? — тихо спрашивает Гейнор.

Я киваю.

— Просто устала. И у меня ужасно болит голова. Господи.

Я слышу, как Гейнор роется в центральной консоли: шорох бумаги, шуршание пластика, звяканье пузырька с таблетками.

— Вот, — она стучит по тыльной стороне моей ладони своей. — Возьми это.

Одному Господу известно, сколько «Тайленола» она мне дает; Гейнор всегда немного перебарщивала с лекарствами. Благодарная, я бросаю их в рот, проглатывая таблетки всухую. Откидываюсь на спинку сиденья.