– А ты мне нравишься. Смелая. – Отец откидывается на спинку стула, не сводя с меня хищных глаз. Будь на его месте любой другой человек, я бы испугалась. Но это ведь мой отец. Пусть боятся те, кто меня обидит. Почему-то даже не сомневаюсь, что он за меня порвет любого. Боже мой, какой ужас… О чем я думаю? У меня и врагов-то нет.

– Мама мне все про вас вчера рассказала.

– Так уж все?

– Вы использовали ее! Дурили голову, чтобы скостить срок…

– Или нет, – сощуривается отец. – Но мы же этого теперь не узнаем.

– Нет, вы что, отрицаете? Обвиняете мать во лжи?!

– Ни в коем случае. Это скорее намек тебе не совать свой красивый носик куда не надо.

– Но мне важно знать.

– Что именно?

– Как все закончилось?

– Майя ушла на больничный. Мое дело передали другому следователю. Конец истории.

– Вы же могли ее погубить. Почему не стали?

– А зачем бы мне было её губить?

– В качестве мести.

– Мстить женщине – западло.

– Даже женщине-следователю?

– Кроме воровского кодекса чести, есть еще один – не мене важный. Кодекс чести мужчины. Кстати, насколько я успел понять, мой внук – отличный парень. Ты молодец, Сара, воспитать в одиночку настоящего мужика не всякая бы смогла.

– Мне помогала мама.

Удивительно, но я едва не растекаюсь лужей от похвалы. А ведь я уже очень давно перестала оглядываться на то, что скажут другие.

– Да. Я в курсе. Она рассказала мне твою историю. – И снова взгляд отца наполняется той самой непонятной мне тяжестью, которую хочется поскорее с себя стряхнуть. – Был бы я рядом…

– Не надо. Это дело прошлое. Кстати, а вот и Давид… – с улыбкой встаю навстречу сыну и… застываю, вцепившись в стол побелевшими от напряжения пальцами. – Какого… хрена? – цежу я сквозь стиснутые зубы.

– Что случилось? – хмурится отец, прослеживая за моим взглядом.

– Кто… кто случился!

– Привет, мама.

– Привет, дорогой.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– А должна?

– Этот человек утверждает, что он мой отец. Это так?

– Технически? Или по сути? – я закусываю щеку, потому что у меня начинается нервный тик, который мне бы не хотелось кому-то показывать.

– Сара, я ведь уже тысячу раз извинился и все объяснил! – оскорбляется Валера. – Мне жаль, что ты не можешь меня простить. Но разве это повод препятствовать нашим отношениям с сыном? Только он может меня карать и миловать.

– Если бы не я, Валера, его бы вообще не было. Тебе напомнить? Думаю, это дает мне право слова.

– А меня, значит, его лишили? – усмехается Давид, глядя в потолок.

– Не перекручивай! Ты ничего не знаешь.

– Ну, допустим, знаю. Отец меня уже просветил, какие у тебя к нему претензии.

Я сглатываю скопившийся в горле яд. Какой, на хрен, отец? Какие претензии? Это не претензии! Это – приговор. Виновен, мудак. Хрен тебе, а не сын. Боже, у меня сейчас начнется истерика.

– А, ну, раз так, то решай, конечно. Насколько… – мажу по Валерке презрительным взглядом, – оно тебе надо.

– Мам, ну это смешно. Ты сама, вон, сидишь с отцом, которого никогда не знала.

– Если ты не видишь разницы, Дава, мне тебя жаль. Впрочем, как я уже сказала, решать тебе. Я в любом случае не стану тебя любить меньше.

– Он говорит, что не делал ничего плохого… Что ты все не так поняла.

Дава выглядит почти отчаявшимся. Конечно, прямо сейчас его мир переворачивается с ног на голову. Я хотела его от этого уберечь, но боль родителей как раз и заключается в том, что мы не можем, просто не можем оградить детей от всего. Рано или поздно им придется столкнуться лицом к лицу с самыми неприятными сторонами жизни, научиться делать выбор и нести за него ответственность, так что…

– Очень удобно в это поверить, не так ли?

– Я не ищу удобства, – лицо Давида идет красными пятнами. – Ты не должна была от меня скрывать, что отец приехал! Что я – маленький? Сам не разберусь?

– Все, что я делаю в этой жизни – я делаю в твоих интересах.

– Он реально тебя изнасиловал, что ли?!

– Не кричи, пожалуйста.

– Я хочу знать! Зачем ты тогда меня родила?! – орет Дава и убегает, прежде чем я соображаю, что ему ответить.